Глава 98. Слишком честно. Слишком поздно. Слишком мило
Лето опустилось на землю тёплой пеленой, воздух был густой, вязкий, насыщенный ароматом трав и грозы, которая будто висела где-то вдалеке, но не торопилась приходить. Они шли вдоль поля, почти молча. Вокруг была тишина, наполненная щебетом кузнечиков и редкими вспышками смеха, доносящимися издалека — где-то на той стороне лагеря всё ещё сидела компания. Но Даня с Лёшей ушли в противоположную сторону. Не договаривались, просто пошли.
И Лёша — как всегда — не отставал.
— Ну чего ты дуешься опять? — спросил он с этой своей спокойной, заразительной ухмылкой. — Опять я дышу слишком громко?
— Ты живёшь слишком громко, — отрезал Даня, не поворачивая головы. — Вообще существуешь на повышенном раздражении. Знаешь, такие как ты должны жить в отдельных зонах. За пределами нормального общества.
— С тобой на соседней койке?
— С тобой — под землёй. В бетонной плите.
— Обними меня словами, Данюша, — мечтательно вздохнул Лёша. — Я чувствую, как ты обо мне заботишься. По-настоящему.
— Я тебя ненавижу. НЕНА-ВИ-ЖУ. Понимаешь?
— Наивный ты. Ты думаешь, что ненависть и любовь не пьют чай за одним столом?
— Я тебе сейчас чайник об голову разобью, понял?
— А потом будешь заботливо перевязывать? — Лёша прищурился. — Даня... у тебя есть эта нежность в пальцах, я её чувствую. Даже когда ты в бешенстве.
— У меня в пальцах только желание тебя задушить кедами.
— Левый 42-й или правый 43-й?
Даня зарычал и ускорил шаг. Он чувствовал, как с каждой минутой с ним происходит что-то странное. Всё, что раньше его бесило, теперь как будто... сбивало с толку. Эта лёгкость Лёши, его дурацкие подколы, его стоны от умиления — всё это должно было раздражать. И раздражало. Но не только.
— Знаешь, — начал Даня, не оборачиваясь, — иногда я реально не понимаю, зачем ты за мной таскаешься. Я же тебя ни разу не... ну... даже не сказал ничего нормального. Ничего хорошего.
— Ага, — Лёша догнал и пошёл вровень, его голос стал мягче. — Но ты и не прогоняешь.
— Я прогоняю. Постоянно.
— Но я всё ещё здесь.
— Потому что ты как паразит. Живучий. И липкий.
— А ты как ледяной душ. Только ещё холоднее. Но я бы стоял под ним вечно.
Даня дернулся, будто хотел что-то сказать, но передумал. Они шли ещё с минуту, пока не свернули с тропинки и не оказались в тихом, заросшем клочке поляны. Свет луны был тусклым, но достаточно сильным, чтобы видеть лицо Лёши. Он смотрел на Даню — всё с тем же выражением умиления, словно не слышал ни одного проклятия.
И тут Даня вдруг взорвался:
— Да хватит уже! Я не твоя игрушка! Не объект для твоих тупых подкатов! Я человек! Я живой, у меня всё внутри горит, понял?! Я... я...
Он замолчал, стиснул зубы.
— ...я скучаю, когда ты не рядом. Окей? Доволен? Вот и знай.
Воздух застыл. Кузнечики умолкли. Луна будто зависла над ними, и мир на секунду перестал вращаться.
Лёша не пошевелился. Только открыл рот... и закрыл. Потом положил ладонь на грудь, закрыл глаза и...
— Ааааах... — простонал с такой силой, что казалось, он физически не справляется с этой эмоцией. — Даня. Солнце моё. Моё маленькое ледяное проклятье. Ты только что сделал меня самым счастливым человеком в радиусе двадцати километров.
— Боже. Просто... убей меня. Прямо сейчас. Или я тебя.
— Нет. Ты слишком прекрасен в своей ярости, — Лёша шагнул ближе. — Ты скучаешь по мне, когда я не рядом. Это всё, что я хотел услышать за последние... недели. Месяцы. Жизни.
— Это была оговорка! Эмоциональный срыв! Забудь!
— Не забуду. Никогда. Я это запишу. На лбу. Твоём. Своём. На стене. Где угодно.
— Я тебя размажу по асфальту, если ты это кому-то скажешь.
— Только если потом ты сам меня соскребёшь, положишь на ладошку... и понесёшь домой.
Даня закрыл лицо руками. Его трясло. Но не от холода.
— Я тебя ненавижу.
— Я тебя обожаю, — улыбнулся Лёша. — Так что, по-честному, мы квиты.