Глава 89. Лето, подушки и кожа солнца
В комнате стояла та самая густая тишина после смеха, когда воздух всё ещё вибрирует от недавнего веселья. Сквозь открытое окно врывался тёплый вечерний ветер, принося с собой аромат лип и свежескошенной травы. Где-то внизу щебетали дети, а солнце, золотящее стены, цеплялось за край подоконника.
— А ты знал, что ты дерёшься подушкой как старушка? — фыркнул Даня, подмигивая и встряхивая свою пуховую «броню».
— Серьёзно? — ухмыльнулся Лёша, хватая подушку с кресла и швыряя её с точностью в цель.
В следующий миг они уже носились по комнате, устраивая почти что боевую арену из кроватей, одеял и пуховых снарядов. Смех, хлопки подушек, летящие перья — всё это вплеталось в вечер, как будто он и сам хотел участвовать.
Даня не рассчитал прыжок — или, может быть, слишком увлёкся — и с размаху рухнул прямо на Лёшу. Они повалились на кровать, громко хлопнув по матрасу. Даня, задыхаясь от смеха, попытался отодвинуться, но Лёша почему-то не спешил вставать.
Вместо этого он посмотрел на Дану, моргнул, и вдруг тихо хмыкнул, будто от чего-то смешного, но слишком личного. Его пальцы медленно поднялись — сначала провели по щеке Дани, тёпло и почти с заботой. Даня застыл, перестав смеяться. Глаза Лёши были полуприкрыты, расслабленные, но в них плескалось что-то странное — будто летнее солнце касалось воды в пруду.
— Ты... чего?.. — выдохнул Даня, но голос дрогнул.
Лёша не ответил. Он повёл пальцами по виску, мягко, затем по его растрепанным волосам, будто приглаживая их, хотя причин не было.
Тишина стала глуше. Только где-то на улице проехал велосипед и прозвенел звонок.
И тогда взгляд Лёши упал на запястье Дани. Тонкая, свежая полоска пореза — след от неудачного столкновения с кустом несколько дней назад — слегка розовела на загорелой коже. Лёша медленно провёл подушечками пальцев вдоль царапины. Даня почти вздрогнул — прикосновение было слишком бережным, слишком настоящим.
— Боже, солнце... — прошептал Лёша почти неслышно. — Какая у тебя нежная кожа...
Эти слова прозвучали так тихо, будто Лёша говорил их не Дане, а самому себе. Даня замер, чувствуя, как всё внутри сжалось и почему-то затрепетало. Смущение окатило его жаром, не хуже полуденного зноя. Он попытался что-то ответить — но рот пересох, а язык запутался в себе.
Он просто смотрел на Лёшу. А Лёша — на него.
И в этот летний вечер что-то невидимое — что-то между ними — на миг обрело форму. Хрупкую, как лепесток, но настоящую.