Этим летом холодно.

На даче было шумно. Ребята раскинулись кто где: кто на веранде, кто на пледах у костра, кто прятался с колонкой в гамаке. Пахло шашлыком, мокрыми мячами, травой и спелой черешней. Где-то на фоне орала Bluetooth-колонка, Катя ругалась с Игорем из-за того, кто пролил сок на покрывало. Был июль, и все двадцать человек в компании вели себя так, как будто они на каникулах жизни.

И только Даня сидел на краю скамейки, напряжённый, как струна. Он был чужим здесь — и знал это. Они смотрели сквозь него, криво усмехались, переглядывались. Каждый знал, что он не свой. Он чувствовал это кожей.

Кроме одного человека.

— Ты снова морщишь нос, — раздался знакомый, нахально спокойный голос прямо над ухом.

— А ты снова липнешь, как муха к варенью, — буркнул Даня, отодвигаясь, но не слишком резко.

— Не называй себя вареньем, это слишком мило, — Лёша усмехнулся и опустился рядом. Специально близко. Специально, чтобы все видели.

И все видели.

Саша, Игорь, Макс, Лена и ещё с десяток других начали шушукаться почти сразу. А Катя, стоявшая у мангала с шампуром в руках, словно приросла к месту. Она смотрела, как Лёша облокачивается на колени, наклоняется к Дане ближе, чем нужно, и гладит его по плечу, будто это само собой разумеется.

— Ты совсем с ума сошёл, что ли?! — прошипела Катя. — Лёш, поговори со мной. Сейчас. Немедленно.

— Не могу, Катюша, я тут важным занят, — Лёша даже не обернулся. — Даню ублажаю.

Компания прыснула. Смешки, подначки. А Даня вспыхнул.

— Ты что, идиот? — огрызнулся он, резко вставая. — Отвали от меня! Ты и так уже весь вечер...

— Да ты просто боишься, что я тебе понравлюсь, — спокойно выдал Лёша, глядя на него снизу вверх. В его глазах плясал огонь от костра и что-то... почти нежное. Почти настоящее.
Он снова сказал это вслух, на весь круг. Нарочно. Чтобы слышали. Все.

Сзади захлопала Лена, кто-то прыснул, Катя чуть не уронила шампур.

— Придурок! — бросил Даня и метнулся в сторону калитки.

— Мой придурок, — сказал Лёша громко, но мягко. Как бы между шуткой и серьёзностью. И все снова услышали.

Он знал, что они Даню ненавидели. За характер, за честность, за то, что он был не «из них». Но ему было плевать. На них, на Катю, на их шепот. Он просто сидел и смотрел в спину убегающему Дане с лёгкой, почти счастливой улыбкой.

— Чем сильнее он рычит, тем ближе он ко мне, — шепнул он себе под нос и потянулся за вишней из миски.

Саша посмотрел на Игоря с приподнятой бровью:

— Это, походу, началось.

— Или давно уже, — отозвался тот.

А в воздухе по-прежнему пахло костром, летом и началом чего-то странного.