Этим летом холодно.

Солнце в селе поднималось медленно. День только собирался начать свой бег, и весь воздух был наполнен каким-то почти сказочным спокойствием. Никакого гула, никаких голосов — только стрекочущие кузнечики и лёгкий ветер, щекочущий занавеску на кухонном окне.

В этом странном, зыбком покое Лёша чувствовал себя так, словно время наконец дало им шанс. Один-единственный. Маленький. Утренний. Пока все спят, пока никто не смотрит.

Они сидели на кухне. Лёша что-то разогревал на плите — сам не знал, зачем. Просто хотелось занять руки. Даня сидел у окна, всё такой же закрытый, хмурый. Но в плечах уже не было того леденящего напряжения, что было вчера. Он наблюдал за Лёшей краем глаза, будто готовый в любой момент укусить, если что-то пойдёт не так.

— Чего ты такой довольный, — буркнул он наконец, подперев щёку ладонью.

Лёша повернулся, и уголки его губ сразу предательски потянулись вверх.

— А с чего бы мне не быть довольным? Солнце рядом сидит, кофе пахнет, ты на меня снова ворчишь — всё как раньше.

— Не называй меня так, — тут же выдал Даня, резко, будто уколом.

Лёша рассмеялся.
Тихо, но искренне.

— Почему нет? Ты и есть солнце. Хмурое, колючее, но — моё.

— Не твоё я, — огрызнулся Даня, но уши у него при этом чуть покраснели.

Он отвернулся к окну, и было в этом движении что-то такое подростковое, упрямое, как будто бы он до конца не знал, чего хочет — то ли, чтобы Лёша замолчал, то ли, чтобы тот не останавливался.

Лёша подошёл ближе, положил перед ним кружку. Не стал прикасаться, не стал лезть с объятиями. Просто сел рядом, чуть склонившись вперёд, глядя на него сбоку.

— Всё ещё хочешь послать меня к чёрту? — спросил он, мягко.
— Ещё как. — Даня сделал глоток. — Хочешь, напишу расписку?

— Напиши, — кивнул Лёша. — А я её сохраню. Между фотографиями. Чтобы перечитывать.

Даня скосил на него взгляд. И вдруг — без слов — толкнул его локтём в бок. Не сильно, но ощутимо. Так, как толкают только тех, с кем всё ещё есть что-то живое.

— Дурак, — пробормотал он, с трудом удерживая улыбку.

Лёша усмехнулся.
Но не просто усмехнулся — его лицо буквально озарилось. Так он улыбался, кажется, только в детстве, когда Даня первый раз разрешил ему держать за руку на улице. Когда из всех людей он выбрал именно его.

Он повернулся полностью, смотрел на него почти с благоговением.

— Я и есть дурак. Но твой.

В этот момент Даня опустил голову, будто бы отворачиваясь — но на самом деле пряча то самое выражение лица, которое Лёша всё ещё знал наизусть. Смущённое, уставшее, упрямое. И немного — по-настоящему тёплое.

Между ними повисло молчание, не тяжёлое, а уютное. Тишина, в которой можно было дышать.
Лёша не торопил.
Даня не убегал.
И это уже значило много.

Он снова откинулся на спинку стула, и, не глядя, тихо сказал:

— Не делай из меня солнце. Я всё ещё... хреново себя чувствую. Я всё ещё дергаюсь. Всё ещё не сплю нормально. И всё ещё не знаю, зачем ты тут.

Лёша тихо, но отчётливо ответил:

— Потому что даже хреновое солнце — это всё равно свет. А я без него слепой.

Даня не ответил.

Но через минуту, подперев подбородок рукой, почти неслышно выдохнул:

— Дурак.

А Лёша снова улыбнулся. Широко. До самых глаз.
Потому что в этом "дурак" было всё.
Прощение.
Шанс.
И первая трещинка в ледяной стене, за которой по-прежнему билось солнце.