Глава 80 «Упрямое солнце»
Дом просыпался медленно.
Углы в комнате ещё оставались в полумраке, и только на столе, ближе к окну, начинал рассыпаться мягкий, тёплый свет. Лёша сидел, опершись локтями о край стола, наблюдая за Даней, который пил воду крохотными, упрямыми глотками, будто каждое движение давалось ему с трудом — но отказываться от этого он всё равно не собирался.
Он был бледным. Тонкая шея, хрупкие пальцы на стакане, глаза, опущенные вниз, и в них — всё, что он не говорил.
Лёша смотрел и молчал.
Он чувствовал, как внутри что-то сжимается. Хотел прикоснуться. Сказать что-то важное. Всё, что так и не сказал за эти месяцы. Но между ними всё ещё стояла целая гора невыговоренного: обиды, молчание, холод, кровь, предательство. Лёша не был уверен, может ли прикосновение пробить эту гору.
Но попробовать хотелось.
Он выдохнул. Потянулся чуть ближе. Движение — медленное, будто бы даже неуверенное, хотя в нём было больше решимости, чем в любом из их прошлых разговоров. Его пальцы осторожно коснулись плеча Дани.
И тут же — словно ожог.
— Не надо, — рявкнул Даня, резко отдернувшись. — Не трогай меня, понял?! Не смей!
Его голос ударил, как пощёчина. Он не смотрел на Лёшу — взгляд остался прикован к столу, но спина выпрямилась, плечи напряглись, в пальцах задрожало стекло.
Он был не просто зол. Он был испуган.
Готовый драться за свою границу.
И Лёша это понял. Слишком хорошо.
Но — не отступил.
Не отпрянул, не извинился, не спрятал руки.
Он вдруг, впервые за долгое время, улыбнулся. Тихо, тепло. Почти с нежностью.
— Упрямый ты, — сказал он.
Даня дёрнулся. Лицо его вспыхнуло гневом. Но он так и не успел что-то выдать — как раньше, колко и резко. Потому что Лёша вдруг подался вперёд. Совсем близко.
И потёрся носом об его нос.
Тихо. Нежно. Как когда-то.
Как в их прошлое, где не было других, только они. Где тишина значила уют, а не боль.
Даня замер. Его дыхание сбилось.
Он не ожидал этого. Совсем.
Но — не отстранился.
И тогда Лёша позволил себе чуть больше.
Он коснулся губами его щеки, легко, едва заметно. А потом, медленно, наклонился ближе к уху. Тепло дыхания скользнуло по шее Дани, по волоскам на его затылке, по самой уязвимой точке между сердцем и горлом.
— Солнце моё... — прозвучало это так, будто не прошёл ни один день с тех пор, как он называл его так каждый вечер.
Даня вздрогнул.
— Ты...
— Что? — спросил Лёша, не отдаляясь.
— Ты не можешь так. После всего. — Голос Дани дрогнул, стал глухим. — Ты не можешь быть то тут, то там. Не можешь то обнимать, то молчать, когда на меня льют дерьмо. Не можешь просто потереться носом — и всё стереть. Это не работает. Это больно.
Лёша закрыл глаза.
— Я знаю. Я... не хочу стереть. Хочу вернуть. Хотя бы что-то. Хочу, чтобы ты снова... дышал. А не просто существовал.
— Слишком поздно, — почти шёпотом. Но не убеждённо. Словно проверяя. Словно бросая спасательный круг — сам не зная, хочет ли, чтобы его поймали.
— Тогда дай мне быть рядом. Не просить прощения. Не играть. Просто быть. Вот здесь. Утром. Когда все ещё спят. Когда ты пьёшь воду, и не можешь идти прямо. Когда ты говоришь, что не нужен — а я всё равно держу тебя за талию, потому что ты нужен мне.
Тишина.
Даня смотрел в окно.
Сквозь него лился свет — мягкий, жёлтый, как в детстве. Было что-то чистое в этом рассвете. Что-то неиспорченное. Что-то, во что ещё можно было поверить.
— Мне страшно, Лёш. — Его голос был таким тихим, что Лёше пришлось чуть наклониться ближе.
— Мне тоже.
— Я не знаю, как тебе верить.
— Я сам не знаю, как всё исправить. Но знаю, что не уйду, если ты не попросишь.
Он обнял его ещё раз. Не резко. Не настойчиво.
Просто положил руки на спину — легко, как дуновение ветра. И не держал.
Он ждал.
И Даня — спустя минуты, долгие — не оттолкнул.