Чёрный бассейн | 18+

Кира распахнула глаза и уставилась глазами в потолок, не совсем понимая, где находится. Потребовалось немного времени, чтобы зрение сфокусировалось и она выхватила взглядом знакомую мебель из дерева, книжный шкафчик, светильник с теплым светом и, внезапно, спящего котенка под боком. Каффи здесь, в доме Виктора, как странно. Кира задрала длинный рукав незнакомой, светлой пижамы и не обнаружила татуировки змеи, вместо нее запястье опутывал бинт. Все произошедшее накануне ворвалось в сознание, напомнило о себе ноющей болью по всему телу, особенно в животе.
Она задержала дыхание, пока волна не отхлынула, оставив после себя леденящую ясность. Все кончено. Но узнал ли он правду? Поверил ли Номин? Какую сделку с ней заключил? Как же Кира хотела бы сама все рассказать. Шепотом, положив голову ему на колени, чувствуя его пальцы в своих волосах. Как же она хотела, чтобы он был здесь. Сейчас. Чтобы его дыхание было рядом, чтобы его взгляд, пустой, разрушенный или даже полный гнева, был направлен на нее. Слезы подступили, горячие и бесполезные. Она не стала их смахивать, позволила скатиться по вискам в подушки. Розен лежала, уставившись в трещинку на потолке, и принимала. Принимала боль. Принимала вину. Принимала то, что до самого конца, до последнего вздоха, ее душа будет тянуться к нему, к демону, к Змею, к причине всех своих страданий с отвратительной, непобедимой, больной любовью. И не могла ничего с этим сделать.

Когда внутренняя дрожь немного утихла, сменившись онемением, девушка с огромным усилием села в кровати и зажмурилась. Ведьма, очевидно, подлечила ее, но эхо боли осталось. Боли, что он причинил. Тело протестовало, каждый мускул кричал, но она упрямо встала на ноги. Куда важнее было убедиться, что цена, которую они заплатили, не оказалась напрасной. Что все живы.
Она открыла дверь и едва не столкнулась с Виктором, который замер на пороге с деревянным подносом в руках. Пахло кофе и свежим хлебом.
— Ой, прости, — выдохнула она, автоматически отступая.
— Уже проснулась? — его голос был нарочито спокойным, бытовым. — А я вот как раз завтрак несу.
Она совершенно не помнила, как оказалась здесь. Кто ее привел? Что сказали отцу? Оставалось только импровизировать.
— Спасибо, — попыталась она натянуть подобие улыбки, но губы не слушались. — Но сначала... мне нужно умыться.

Войдя в ванную, побоялась смотреть на себя в зеркало, и не зря. Кожа стала бледной и словно восковой, под глазами появились глубокие фиолетовые тени, скулы заострились. Последняя неделя слез, проведенная в доме Дэмьяна, давала о себе знать. Она не могла есть, не могла спать, думая лишь о том, что предстояло сделать. К счастью, все было уже позади.
На ключице, у самого ворота пижамы темнел четкий, сине-багровый отпечаток. Укус. Яркий, как клеймо. Виктор не мог этого не заметить. Значит, он знает, но молчит. Не спрашивает. Не обвиняет. Даже не сказал "Я же говорил". Просто принес ей завтрак в постель, как ни в чем ни бывало.

Кира с какой-то извращенной, горькой нежностью сняла пижаму, разглядывая карту разрушений на своем теле. Море меток. Засосы, подобные гроздьям сирени на бедрах и груди. Длинные, уже подсохшие царапины на спине и внутренней стороне бедра. Глубокие синяки на боках, где его пальцы впивались в нее. Каждая отметина была свидетелем его ярости, его любви, их общего падения.
— Что же ты натворил? — прошептала она, не в силах отвести взгляд.

Боль пройдет. Синяки сойдут, царапины затянутся. А вот его вина... она останется с ним. Навсегда. Не смоется, не забудется. Эта мысль причиняла почти физическую боль где-то в груди. Они разрушили себя сами — своим недоверием друг к другу. Позволили страху, как ядовитому плющу, прорасти в самом центре их любви, и теперь он душил все на своем пути. Он боялся, что его снова бросят, предадут. Она боялась, что он окажется монстром. Их любовь, такая живая и яростная, стала полем боя. Но в самой глубине, под грудой обломков, Кира чувствовала, что еще не все разрушено. Что-то уцелело. Не любовь в ее прежнем, светлом и простом понимании. Та сгорела дотла. Уцелело нечто иное, более древнее и прочное. Связь. Невозможность существовать друг без друга, даже если это существование сущая пытка. Они были двумя половинками одного проклятого целого, и все попытки разломать его надвое лишь ранили обе части. Эту связь нельзя было уничтожить. Можно было лишь искалечить, изуродовать до неузнаваемости, но сам факт ее существования был неоспорим. И в этой чудовищной, неразрушимости таилась и надежда, и самое страшное отчаяние.

Голова внезапно закружилась, в ушах зазвенело. Оперевшись о раковину, Кира сделала несколько глубоких вдохов, но слабость накатила новой волной. Пришлось, едва накинув пижаму, вернуться в комнату, почти падая обратно на кровать. Она выпила кофе, принесенный Виктором и съела все, что было на подносе, не чувствуя вкуса и даже особо не всматриваясь, что ей принесли. Силы ей точно понадобятся. В шкафу отыскала все свои вещи, грустно понимая, что Дэмьян вернул ей каждую мелочь. Нацепила первые попавшиеся джинсы, которые теперь болтались на бедрах, и фиолетовую кофту с самым высоким, почти давящим на горло воротом и длинными рукавами, наглухо скрывающими бинты и следы на теле.

Обшарила все карманы и полки, но телефона нигде не было. Спустилась на первый этаж, тут же попав под шквал нежности Сэма. Пес крутился возле ее ног, тыкался мокрым носом в ладони, вилял хвостом так, что чуть не сбил вазочку на низкой тумбе. Его обычная радость казалась сейчас почти неестественной, слишком яркой для реальности Киры.

— Мы его пока не пускаем на второй этаж. Там же кот, — раздался голос с дивана. Селена, поджав ноги в шелковом халате цвета пыльной розы, листала журнал. Совершенно живая. Совершенно здоровая. Кира незаметно выдохнула.
Девушка отыскала свой телефон на полу рядом с журнальным столиком и окном. Неужели Сэм постарался? Экран был цел и полон новых сообщений, но ни одного от того, от кого нужно, Кира сунула мобильник в задний карман.

Селена посмотрела в окно, затянутое утренней дымкой.
— Сигарету? Виктор пока на улице с чем-то возится. Можно успеть.
— Давай, — ей отчаянно нужно было снова почувствовать этот запах.
Мать встала и быстрым, почти воровским шагом, озираясь по сторонам, проследовала на кухню. Присела, с легким стуком открыла потайную дверцу в нижнем шкафчике, вытащила смятую пачку и зажигалку с потертым драконом.
— Ну вот. Учу дочь плохим вещам, — усмехнулась она, ловко поджигая сначала свою, а затем протягивая огонь к Кириной сигарете. Пламя дрогнуло на кончике, бумага затлела.
Девушка чувствовала острое, почти болезненное единение с матерью в этом жесте. Ведь они обе пережили одно и то же — жестокость демона. Только отличие Киры составляло в том, что она, затягиваясь горьким дымом, думала лишь о своем мучителе и рвалась к нему, несмотря ни на боль, ни на стыд, ни на здравый смысл.
С большим удовольствием выкурив сигарету до фильтра, Розен младшая раздавила окурок в раковине, отыскала в кухонном шкафчике обезболивающее, закинулась сразу двумя таблетками, запив холодной водой из-под крана, и решительно двинулась к двери. Пора. Ждать больше не было сил.
— Куда же ты?
— Домой. Не говори Виктору.

Девушка прошмыгнула мимо отца, который был с другой стороны двора, и, насколько возможно, тихо вышла за ворота. В состоянии глубокой, почти сомнамбулической прострации она добралась до дома Дэмьяна. Без труда отыскала потайную дверь со стороны леса и зашла на территорию. Машины хозяина видно не было, дом показался каким-то совсем не живым. Ручка двери поддалась, но когда Кира вошла внутрь, удивленно охнула. Дом был совершенно пуст, будто ему только предстоял ремонт. Отсутствовала какая-либо мебель — лишь голые бетонные стены и пол. Не осталось ни намека на присутствие Темнокрова, он ушел, забрав с собой все, стер даже память о быте. В бетонной коробке, которая раньше служила его кабинетом, на полу лежало лишь два предмета: черная книга со змеей на обложке, а на ней, как на надгробии, покоилась утратившая прежнюю свежесть роза. Ее подарок на день рождения. Кира опустилась коленями прямо на холодный пол. Слезы хлынули беззвучно, жгучими потоками по щекам и подбородку, капая на бетонную пыль и черную обложку. Она не могла остановиться. Вся боль, весь ужас последних дней, все отчаяние вырвались наружу в этом абсолютно пустом, безмолвном пространстве, которое было последним доказательством его окончательного ухода.

Без сил больше находиться в этом склепе, она, прижимая книгу к груди, вышла и почти бессознательно пошла через лес на свою старую полянку. Сентябрьское солнце пробивалось сквозь хвои косыми лучами, но уже не грело. Усевшись на поваленное дерево, девушка открыла книгу. Бумага была плотная, шершавая, приятная наощупь. Она медленно перелистывала страницу за страницей, трогала пальцами каждый уголок, каждую грань переплета, вдыхала запах краски. На последней странице, в самом ее низу, где бумага сливалась с кожаным корешком, обнаружила надпись. Легкий, почти невесомый нажим чернил, знакомый до боли почерк:
«Ich liebe dich.» — Я люблю тебя.

Последний материальный след его присутствия в ее жизни. И самый болезненный из всех возможных. Кира смотрела на эти три слова, пока буквы не поплыли перед глазами, сливаясь в черную рябь. Она прижала раскрытую книгу к сердцу так сильно, что острые уголки страниц впились в кожу сквозь тонкую ткань кофты. Так и сидела какое-то время, словно оторванная от реальности, пока что-то в кармане не завибрировало.

Экран ослепил ярким светом. Видимо, пока она приходила в себя, прошло какое-то количество времени. Взглянув на дату, Кира обомлела — седьмое сентября. Со дня ее рождения прошло целых четыре дня. Увидела кучу непрочитанных сообщений от Софии. Слава богу, жива. Розен медленно прокручивала переписку. Беспокойные вопросы, которые со временем становились все тревожнее. «Кир, ты где? Уже учеба началась вообще-то», «Ау, отзовись, пожалуйста!», «Я начинаю паниковать. Сначала Леон, теперь ты». Много-много голосовых сообщений, потом сердитые смайлики, попытки вывести ее на контакт через раздражение, через злость, через все что угодно, лишь бы получить ответ.

А потом, последнее сообщение, отправленное только что. Оно и заставило ее наконец сфокусироваться:
[07.09.2021 17:12] София: Нужно срочно поговорить! Я такое нашла! Ну где же ты??
Кира, движимая чистой автоматикой, ответила, ее пальцы дрожали:
[07.09.2021 17:13] Кира: И что ты нашла?

Ответ пришел почти мгновенно, будто София не отрывала глаз от экрана, в ее привычном стиле, с обилием смайликов и стикеров.

[07.09.2021 17:13] София: Ну наконец-то! Ответила! Давай встретимся завтра в библиотеке утречком, часов в 10. Я нашла кое-что про твоего Дэмьяна (или его родственника) в старых газетах, пока делала доклад. Не буду пересылать, это нужно видеть... Пиздец, одним словом. Уговорила библиотекаршу открыть нам здание в субботу на десять минуточек, ты же знаешь, как я умею убеждать. Никого не будет, кроме нас.

«Кое-что про твоего Дэмьяна» — фраза, от которой сердце девушки екнуло, смешав дурное предчувствие с лихорадочной надеждой. Кира наконец вытерла лицо рукавом, резко встала с поваленного дерева, едва не уронив книгу. Она сунула ее подмышку и быстрым шагом пошла по тропинке обратно, через потайную дверь, мимо пустого дома Дэмьяна, к шоссе, где поймала автобус, а затем сделала пересадку на метро.
Домашние не засыпали ее никакими вопросами, просто спокойно, в обнимку смотрели какую-то телепередачу. Но стоило девушке подняться в спальню и снова открыть телефон, чтобы перечитать сообщение Софии, как в дверном проеме возникла тень.

— Где ты была? — строго спросил Розен. — Тебе нельзя никуда выходить. Не сейчас.
Она медленно повернулась к нему, все еще сжимая телефон в ладони.
— Это Дэмьян так сказал? — тайно надеясь на его участие, спросила девушка.
У Виктора дернулся уголок губ на мгновение, а выражение лица ужесточилось.

— Чтобы я его имя в своем доме больше не слышал! — вспылил он. Что же он все-таки знает? Или построил свои догадки на основании синяков на ее теле? — Это я так сказал. Творится страшное, и ты не должна попасть под замес. Сиди дома.

Она посмотрела на экран, где улыбались глупые стикеры Софии, а потом на лицо отца. Сценарий складывался сам собой.
— Мне завтра нужно в библиотеку. По учебе, — сказала она будто заученную отговорку. — Срочно. Прислали необходимые архивные материалы, без них я курсач не сдам.

Виктор тяжко вздохнул, почесал висок. Гнев и тревога в его глазах медленно сменялись на знакомое, беспомощное раздражение. На них столько всего свалилось, она вполне понимала его беспокойство. Но она ведь уже отмучалась в этой истории, бояться было нечего, все осталось позади. Теперь она вне войны, не с Ковеном и не с Темнокровом. Сама по себе. Использованная брошенка.

— Екарный бабай, так ты же еще и учишься, — пробормотал он. — Давай я заберу.
— Вроде того... — пробормотала Кира, отводя взгляд. — Да не нужно, Я поеду, сама возьму что нужно, и сразу вернусь.

Мыслей об учебе, конечно же, у нее совсем не было. На учебной почте, наверное, уже копились неотвеченные письма от преподавателей. Она даже думала уйти в академический отпуск, написала в уме заявление: «По семейным обстоятельствам», ведь это самая удобная и бессмысленная формулировка. А дальше... дальше решить, как жить дальше. Но этот «курсач» был сейчас ее лучшим щитом.

— Ну тогда давай я поеду с тобой, — заявил Виктор, скрестив руки на груди.
— Серьезно? Я что, теперь как маленькая, повсюду буду ходить с тобой? — с иронией в голосе спросила она. — Это же библиотека, я там работала больше месяца, знаю каждый угол.
Подумаешь, ее там чуть не убили однажды и нашла труп Тимофея, но ведь теперь все спокойно. Они смотрели друг на друга. Он, полный немой тревоги, которую не мог облечь в слова, она — с вызовом и усталым упрямством. Тишина в комнате натянулась, как струна, в которую вплетались звуки из гостиной внизу: смех из телевизора, позвякивание ложкой в чашке Селены.

— С одним условием, — проскрипел он наконец, и в этом слове была целая буря сомнений и отцовского страха, смешанного с усталостью. — Я тебя отвезу. На машине. И подожду у входа. Не в автобусе же тыкаться.
— Да без проблем, — пожала плечами девушка, делая вид, что это мелкая уступка, а не тактическая победа. — Завтра утром. К десяти.
— Вот и ладненько, — он кивнул и вышел, оставив дверь приоткрытой, и его тяжелые шаги затихли на лестнице.

Вечер она провела в комнате, будто готовясь к экзамену, который боялась сдавать. Решила перечитать "Фауста", закончила почти целую главу, но взгляд раз за разом возвращался к телефону. Перечитывала сообщение снова и снова. Что там могло быть? Чего она не знала? Изображение Дэмьяна в военной форме на пожелтевшей фотографии? Да плевать, на самом деле, что там. Правда, ложь, сенсация или бред. Ей хотелось чего угодно, лишь бы связанного с ним. Любой клочок бумаги с его именем, любой смутный намек, любая тень его присутствия. Потому что это значило бы, что он был реален. Что он существовал, дышал, ненавидел... и, возможно, любил.

Ночь прошла в тревожном полусне, ей снился пустой дом Дэмьяна, книги и София. Утром, помятая и бледная, она натянула все ту же высокую кофту, сунула в карман телефон. Виктор ждал ее внизу, уже заварив крепкий чай в термос. Молча сели в машину. Так же молча доехали.
Погода была угрюмой и серой, небо затянуло тучами. Окна библиотеки отражали серый свет, здание казалось спящим, неестественно тихим. Виктор припарковался прямо напротив входа, глушитель старого мотора едва слышно потрескивал.
— Я тут буду стоять, — сказал он, не глядя на нее, уставившись на парадную дверь. — Двадцать минут, Кира. Я таймер поставил. Иначе сразу вызываю скорую, полицию и вхожу.

Она с усмешкой кивнула и вылезла из джипа. Воздух был холодным и пахло уже начинавшей опадать листвой. Шаги по гравию ко входу казались невероятно громкими. Ее взгляд скользнул по глухому фасаду, по темным окнам читального зала на втором этаже, по тому самому окну, за которым она раньше сидела в приемной. В памяти вдруг всплыл запах не книг, а крови и паутины, липкой и сладкой. Ползущая из темноты тень с множеством конечностей и обглоданный труп Тимофея. Библиотека перестала восприниматься местом работы и покоя. После той ночи она стала, местом, где однажды уже пытались ее убить. Виктор смотрел ей в спину из машины. Она сделала шаг, потом другой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Дверь открылась плавным движением и в проеме показалась знакомая кудрявая блондинистая голова Софии.
— Ты чего тут стоишь?! Ох... — Озерцова вздохнула, помахала рукой Виктору и быстро, почти по-воровски, втащила Киру внутрь, тут же прикрывая за собой дверь. Внутри пахло не книгами и пылью, а чем-то химическим, сладковатым и приторным. Неужели София сменила духи? — Выглядишь... совсем иначе, — сказала блондинка, оглядывая ее с ног до головы. Ее глаза бегали по Кириному лицу, по воротнику кофты, зрачки были такими огромными, будто она выпила слишком много кофе. Учеба никого не щадит.

— Да знаю. Не напоминай. Долгая история, — пробормотала Кира, и отодвинулась на шаг, чтобы подруга ничего не заметила на ее теле, тут же выпалила заготовленную легенду. — Сначала заболела, потом... рассталась. Давай, показывай, что ты там нашла.

Пространство приемной было пустым, свет горел только один, в дальнем конце коридора, ведущего в читальный зал, окутывая все остальное глубокими тенями. Подруга вцепилась Кире в плечо, будто боясь потерять снова.
— Из-за чего расстались, кстати? — спросила София, ее голос внезапно стал тише, интимнее. — В игру вступил третий?

Розен против воли усмехнулась. Третьего там точно быть не могло, не стоило даже думать о таком. Леон пытался, но... зря она об этом вообще подумала.
— Нет, ты что... — помотала головой. — Просто хотим от жизни... разного.
Кира повернулась к подруге и вздрогнула. Она смотрела на лицо подруги. На ее безжизненные глаза. В них не было ни любопытства, ни тревоги. Там была... пустота.
— Что у тебя случилось? — наконец выдавила из себя она. — Соф...

София замерла уже перед читальным залом. Ее губы, слишком бледные, как будто накрашенные не подходящей по тону помадой, растянулись в улыбку. Широкую, неестественную, доходящую почти до ушей.
— Хватит врать! — воскликнула она, пихая девушку за дверь. — Лгунья! Лгунья! Лгунья!

Знакомый зал предстал перед ней во всей своей печальной красе: высокие окна в пыльных сетчатых занавесках, пропускавшие скупой свет, ряды тяжелых деревянных столов, покрытых царапинами и резными признаниями в любви десятилетней давности. Между стеллажами с потрепанными корешками лежали груды неразобранных книг, а в углу, как символ безнадеги, ржавела стремянка с отломанной ступенькой. Воздух здесь был гуще, тяжелее, и тот сладковатый химический запах будто лишь усиливался.
— О чем ты? Я не вру!

Из темноты донесся мягкий, скользящий звук — будто множество сухих лапок перебирали по полу. И голос. Высокий, мелодичный, пронизывающий до костей. Ну конечно. Паук.

— Спектакль окончен. Браво, моя кукла. Ты справилась.

Из тени отделилась невысокая, тощая фигура. Он двигался неестественно плавно, будто не шел, а плыл над полом. Корнелиус. Его лицо было наполовину обожжено, а глаза настолько светлыми, что отражали тусклый свет из окон. Кире было приятно, что этот урод все-таки получил от нее "подарочек", но думала она совсем о другом: что с Софией?

Демон щелкнул костлявыми пальцами, замотанными в кружево. «София» рядом с Кирой замерла на месте, будто в ней выключили рубильник. Ее лицо обмякло, черты поплыли, став восковыми и безжизненными. Потом раздался тихий, влажный хруст, и из-под платья, из спины, из боков, резко и нелепо, выросли длинные, сегментированные паучьи лапы, волочащиеся по грязному линолеуму. Кукла-марионетка стояла теперь на восьми тонких конечностях, а человеческое лицо с пустыми глазами болталось на неподвижной шее.

— Где она?! Что ты с ней сделал? — Кира выкрикнула это, задыхаясь от ужаса и ярости.
Она хотела уже кинуться на него, но тут из темноты, из-за стеллажей, двое паукообразных существ с человеческими чертами лица, но с суставчатыми конечностями, что-то волокли по полу. Человека. Настоящую Софию. Лицо девушки было залито слезами, грязью и запекшейся кровью возле носа. Рот заклеен широкой серебристой лентой, которая туго стягивала кожу на щеках. Глаза, дикие от животного ужаса, встретились с Кириными. Она пыталась что-то крикнуть, издавая лишь глухие, надрывные звуки, похожие на хрипы, тело судорожно дергалось в попытке вырваться.

— Пока ничего необратимого, — произнес Паук почти нежно, с деланной заботой положив ладонь на плечо настоящей Софии. — Такая хорошенькая, бойкая девочка. Я ее сразу же приметил, как увидел. Ты же понимаешь, искусство требует жертв.

Его пальцы вдруг впились в светлые волосы, резко и болезненно запрокинув ее голову назад и обнажая хрупкую шею. В его другой руке блеснуло что-то тонкое и острое, похожее на длинную иглу, толщиной с карандаш.
— Нет! — выкрикнула Кира, бросаясь вперед с глупой надеждой, но на полном ходу наткнулась на невидимую, упругую и липкую преграду, сеть, неразличимую в полумраке. Она отскочила, упала на пол, ударившись локтем, и тут же почувствовала, как невидимые нити опутывают руки пуще прежнего.
Толку быть ведьмой, когда сил не хватает? Кира пыталась использовать намерение, поджечь ублюдка снова, сделать хотя бы что-то, чему ее учил Дэмьян, но чувствовала себя опустошенным сосудом. Сосудом, который он сам же осушил до дна.

— Убери от нее руки, урод! Хотел помучить меня, так мучай! — отчаянно выкрикивала Розен, но Корнелиус даже не взглянул на нее.
Безумные голубые глаза были прикованы к Софии. Он не торопился. Медленно, с хирургической точностью, приставил острие иглы к коже на шее, чуть ниже уха, где пульсировала артерия. И сразу же ткнул. Резко, глубоко и точно. Затем еще и еще. Раздавались тихие, хлюпающие звуки протыкаемой плоти.

Дыхание Киры перехватило, и только потом из ее горла вырвался звук. Не вопль, а сдавленный, надорванный визг, полный чистого ужаса, его эхо прокатилось по всему зданию.
Тело блондинки забилось короткой, неконтролируемой судорогой, словно по нему пропустили ток. Из раны хлынула ярко-алая пульсирующая струя, кровь била толчками, в такт последним, отчаянным ударам сердца, которое уже не качало, а лишь судорожно выталкивало жизнь наружу. Каждый толчок увеличивал лужу на полу. Глаза Софии остекленели от шока, за секунду наполнившись осознанием конца, а затем закатились, обнажив белки. Сознание отключилось почти мгновенно от колоссальной кровопотери, но тело еще жило своей примитивной, угасающей жизнью — несколько последних, мелких подергиваний, последний воздух, выходящий из легких тем же булькающим хрипом. Паук отпустил ее волосы, и тело шумно упало в быстро растущую лужу собственной жизненной силы.

— Ну вот, — раздался голос Паука, будто из-за толстого стекла. — Смотри, как красиво. Жизнь уходит. Такая... сочная. — Его слова проникали в разум Киры искаженно, сквозь нарастающий гул в ушах. — Не бойся, солнышко. Твоей пока не нужно. Она нужна ему. Чтобы пришел на запах. На крик. На твой ужас. Чувствуешь? Он уже близко.

Но Кира почти не слышала. Она побледнела и дышала короткими, частыми глотками, пытаясь не смотреть на Софию и лужу крови, но была не в силах отвести взгляд. Девушка ощутила спазм в желудке и ее тут же вырвало желчью. Паук намеренно или случайно использовал глубокую иррациональную фобию крови как идеальное оружие против нее.
Он обошел трясущуюся Розен со всех сторон, осмотрел, усмехнулся.
— А он тебя хорошо так отделал, — констатировал Паук, и в его голосе прозвучало одобрение. — Царапины, синяки... страх в глазах. Ты уже не выглядишь такой уж сильной и способной на гадства. — Он провел собственными изуродованными пальцами по обожженной, стянутой рубцами части своего лица. Шрам был еще свежим, розовым и блестящим. — Но знаешь что? Я с самого начала знал, что это случится. Что он тебя сломает. Слышишь, Змей?! Я ведь говорил! — Корнелиус резко поднял голову, его голос, сорвавшись на визгливую ноту, раскатился под сводами потолка. — Ау?! Выходи! Или тебе мало того, что она сделала с моим лицом? Хочешь посмотреть, что я сделаю с ее?!

Где-то в глубине здания, далеко за читальным залом, тяжело с дребезжанием хлопнула дверь. Кира по звуку угадала: входная. Раздались быстрые, тяжелые шаги. В распахнутых дверях читального зала, заливаемый серым светом из коридора, возник силуэт высокого крепкого мужчины.

— Какого лешего у вас тут орут?! Двадцать минут прошло, я вызвал скорую и службу спасения. Я не шучу! Сами будете все объяснять! — Он вглядывался в полумрак, щурясь, и Кира увидела, как его взгляд скользит по ней, по странной фигуре Паука, и лишь потом спотыкается о неподвижное тело Софии и темную лужу вокруг. Его лицо исказилось сперва непониманием, затем леденящим ужасом. — Кира!..

Корнелиус ехидно улыбнулся, будто получил долгожданный подарок. Он махнул рукой в сторону отца, небрежным жестом, каким отмахиваются от мухи. Из тени между стеллажами тут же метнулась одна из паукообразных тварей. Виктор, движимый по-видимому старым инстинктом бойца, рванулся в сторону. Когтистая лапа просвистела в сантиметре от его головы.
В этот момент остальные слуги, до сих пор неподвижно висевшие в темноте под потолком, сорвались с места. Они прыгнули вниз, цепляясь длинными конечностями за стеллажи, сбивая облака пыли. Один из них, самый крупный, в полете рванул что-то. Раздался оглушительный, сухой треск перегруженного дерева. И целый стеллаж с грохотом, заглушающим все на свете, повалился плашмя прямо на Виктора.
Он не успел отпрыгнуть. Мелькнула лишь его рука, вскинутая в последней, бесполезной попытке заслониться. Кира услышала глухой удар, приглушенный стон и страшный звук ломающегося дерева и костей.

— ПАПА!
Собственный крик разорвал горло. Она двинулась, забывая про все. Паутина, опутывающая ее ноги и руки, впилась в кожу, будто раскаленным лезвием, заставив споткнуться и упасть на колени. Боль пронзила, но она ничего не чувствовала. Она ползла. Царапая ладонями осколки дерева и шершавый линолеум, она ползла к груде обломков, из-под которой не доносилось ни звука. Ни стона, ни хрипа.

А Паук... Паук, казалось, только этого и ждал. Он с наслаждением наблюдал за ее агонией, не пропуская ни одного вздрагивания, ни одного тихого стона. Потом, с театральным преувеличенным вздохом, словно готовился к главному номеру, наклонился и впился пальцами в окровавленное, безвольное тело Софии. Оно повисло у него в руках, как кукла со свисающими нитками-конечностями, и он пустился с ним в пляс. Это был неуклюжий, пародийный вальс по липкому, хлюпающему кровавому полу. Шаги отдавались глухими чавкающими звуками. Голова Софии беспомощно болталась в такт этим жутким па.
Он кружил вокруг ползущей, обессиленной Киры, напевая будто ее же голосом, нарочито растягивая слоги в гротескный, писклявый фальцет:
— Па-па-а! Па-па-а! Па-па-а-а! Посмотри, как я танцую! В этом веселом танце смерти! Правда же весело? Правда?

Кира прижалась лбом к холодному, пыльному полу. Закрыла глаза, но красные пятна плясали под веками. Она плакала, слезы смешивались с пылью и грязью на лице, и единственной мыслью, островком в этом бушующем море безумия, был он. Темнокров. Ярость, обернутая в плоть. Только его всепоглощающий, беспощадный гнев мог спасти. Или уничтожить все здесь, включая ее саму. Лишь бы это прекратилось.

Корнелиус, весь залитый темной, почти черной в полумраке кровью Софии, бросил тело, и оно со стуком шлепнулось на пол. Пауки тут же с тихим шелестом метнулись к нему, запутываясь в плотный кокон, желая полакомиться свежим мясом. Демон сделал два шага и схватил Киру, поставив на ноги, от него пахло кровью, сладковатой лавандой и несло таким леденящим холодом, что по коже побежали мурашки. Его дыхание коснулось ее щеки. Девушка не могла даже пошевелиться, смотрела на мертвое тело своей лучшей подруги, которое чудовища заворачивали в паутину, на сломанный стеллаж, под которым мучительно умирал ее отец. Все происходило как будто не в реальности. Нет-нет-нет. Это все неправда. Ее снова затошнило.

— Ш-ш-ш, солнышко, — прошипел он, и его губы почти касались ее уха. — Мы с тобой просто пообщаемся, пока он не придет.

С самого начала она была приманкой. Вся эта ловушка, письма, смерть Софии, ее собственные мучения были лишь звонкой монетой, брошенной в темноту, чтобы выманить одного-единственного зрителя. А что, если он не придет? Что если это в самом деле конец? Если он на самом деле вычеркнул себя из ее жизни, сжег мосты? Тогда она даже не жертва в спектакле мести. Она просто... никчемный расходный материал. Обиженный Паук, не дождавшись главного гостя, не станет долго возиться. Он прикончит ее от злости. Спустя минуту. Час. Когда надоест ждать. Когда наконец поймет, что она ничего для него больше не значит. Тогда и Виктора не удастся спасти...

Пальцы Ткача, липкие от крови Софии, скользнули ей на шею, под высокий ворот кофты. Одним резким движением он рванул ткань, раздался сухой звук рвущегося трикотажа. Холодный воздух ударил по коже, но холоднее было его дыхание. Его взгляд упал на синяки и следы укусов, оставленные Дэмьяном.
— О-о-о, — протянул он с восхищением. — Как красиво! Какие отметины. Он тебя... пометил. Как животное. Ну что ж...

Его свободная рука скользнула по ее ключице, к одному из самых темных, багровых синяков. Он надавил, глухая, знакомая боль разлилась под кожей, заставив ее дернуться и подавиться стоном.
— Я просто... подновлю их, — прошипел он. — Чтобы не забывала.

И Корнелиус наклонился к тому же месту, куда впивался Дэмьян. Его губы, тонкие и холодные, прижались к ее коже. А потом шершавый, как у кошки, язык медленно, с отвратительной тщательностью провел по синяку. След оставил не теплоту, а леденящую, липкую влагу. Кира лишь вздрогнула от омерзения, но когда демон впился в место укуса, всеми силами попыталась вырваться, но он был невероятно силен. Паук схватил ее за руку, большим пальцем нащупал сустав ее мизинца и надавил. Раздался глухой, влажный хруст, похожий на звук ломающейся сырой ветки. Острая боль пронзила руку, взорвалась в мозгу. Кира закричала. Палец неестественно выгнулся. Корнелиус проделал то же самое с безымянным пальцем. Сознание поплыло от шока, мир заполонила одна лишь всепоглощающая, огненная агония в кисти.

— Какие очаровательные крики... Знаешь, чем ты мне еще нравишься? — Паук наклонился к ее лицу, его дыхание сбивалось от возбуждения. — Ты не падаешь в обморок... Превосходный зритель и главная актриса моего представления. Но твоя мать была красивее. Я вдоволь полакомился ее красотой.

Он вдруг приблизил свое лицо к ее и заставил посмотреть в глаза, Кира не успела отвести или закрыть глаза.
— Ты должна это увидеть! Смотри-смотри! — Розен увидела все, что происходило с ее матерью. Увидела его глазами. Он довольно смеялся и хлопал в ладоши, увидев, как она застыла. — Превосходно!

"Остановись," — прозвучал в голове знакомый голос Темнокрова. — "Как я учил".

И в этот миг из тени, где лежало тело Софии, за спиной у Корнелиуса, что-то зашевелилось. Кира мельком увидела лишь отблеск стали и плавное, беззвучное движение. Паук взвыл от ярости, хватка ослабла, жгучая боль от паутины тоже внезапно отпустила. Ее рванули за локоть, и она, спотыкаясь, отлетела к груде обломков. Перед ней спиной стояла женщина в темном плаще. Кира не видела лица, только кудрявые светлые волосы намекнули, что это Хельга.

Девушка тут же подбежала к стеллажу и опустилась на колени. Двигать рукой со сломанными пальцами было невыносимо, но она уперлась здоровой ладонью в тяжелую доску, давившую на грудь отца.
— Папа! Папа, слышишь?! Кто-нибудь! Помогите!
Было слышно только свист воздуха в бою, паучий писк и шумное, раздраженное дыхание Корнелиуса. Ни криков, ни слов. Розен наваливалась на доску изо всех сил, но та даже не шелохнулась. Отчаяние сжимало горло. И тогда доска... приподнялась. Сама. Всего на пару сантиметров, но этого хватило. Она тут же, не раздумывая, впилась пальцами в ветровку отца и с немыслимой силой, появившейся от адреналина, рванула его на себя. Тело протащилось по полу, освободившись из-под самого опасного завала. Нащупала пульс на шее — жив!
Она быстро осмотрелась, ища источник помощи, но видела только спину Хельги, сражающейся с тварями, и Паука, занятого этим боем. Помощь пришла не от них. В суматохе, сквозь боль и панику, Розен ощутила яркое чувство: будто давление в воздухе изменилось. Стало тяжелее дышать, в ушах зазвенело. Запах пыли и крови перебило едва уловимым, но жутко знакомым шлейфом — серой и кофе. Он здесь.

Отступница, которая в одиночку избавилась от почти всех слуг, метнулась к Кире быстро и без колебаний. Она просунула свои руки Виктору под мышки, сцепив пальцы на его груди.
— Verdammt! (нем. черт возьми) Его нельзя трогать, но делать нечего, придется. Люди не смогут сюда войти. — бормотала Хельга, пока с ее раненого плеча капала красная кровь. — Приди в себя! Встань! Поддень его под колени! Здоровой рукой! — команда прозвучала резко, не оставляя места для паники.

Кира, стиснув зубы от боли в сломанных пальцах, опустилась на колени. Она подсунула свое правое предплечье под колени отца, используя его как рычаг. Хельга, приподняв его торс, дала команду:
— На раз, два, три!
Они подняли его одновременно. Вес Виктора был огромным, Кира застонала, чувствуя, как мышцы спины и плеча горят, но удерживала. Хельга, пятилась к окну, неся основную тяжесть, ее лицо исказилось от напряжения и боли, но шаги были твердыми.
У окна женщина резко развернулась спиной, прижав Виктора к себе, и локтем в толстой ткани плаща ударила по стеклу. Оно высыпалось наружу с грохотом. Холодный воздух ворвался в зал.

— Выдвигай его ноги вперед! — скомандовала ведьма.
Шатаясь, Кира просунула ноги отца в оконный проем. Хельга, навалившись всем телом, протолкнула его наружу. Хельга мгновенно перекинула ногу через подоконник, выскользнула наружу и, схватив Виктора под мышки, оттащила его от здания. На улице уже мигали сине-красные огни. Фигуры в форме бежали к ним.

Кира все еще сидя на подоконнике, лишь на мгновение обернулась. И тут же сцепилась взглядом с Дэмьяном. Этот миг растянулся на целую вечность. Она увидела весь спектр эмоций своими глазами: горькую горечь раскаяния, леденящую пустоту его боли, тяжесть безысходного выбора... и странную, безмятежную ясность. Покой, принятый на краю пропасти. Она заранее все поняла. Сердце сжалось в ледяных тисках.

Корнелиус вдруг стал ужасающей помесью биологии и кошмара. Его брюшко и длинные, покрытые редкой белой щетиной лапы белели в полумраке, над этим чудовищным туловищем возвышалась человеческая голова. Длинные пряди седых волос сливались с окрасом паучьего тела, обрамляя знакомые, но искаженные безумием черты. На месте рта у него шевелились и щелкали острые, блестящие хелицеры. Он тут же бросился на Темнокрова, оцарапав ему руку. Но тут же дернулся назад и тонко, пронзительно, почти по-человечески, заверещал, когда его белую, казалось бы, неуязвимую лапу коснулось пламя.
— Ты умрешь здесь со мной. — донесся до Киры голос Темнокрова.

Она хотела закричать, возразить, но грубый окрик Хельги и сильная рука, впившаяся в ее колено, оторвали от лицезрения боя Паука и Змея, заставив спрыгнуть на землю.
— Давай же! Быстрее! Беги!

Виктора погрузили на носилки, побежали к машине скорой помощи. И только они оказались на условно безопасном расстоянии, воздух схлопнулся. Раздался низкий, сокрушающий гул, будто сама земля вздохнула. Кира ощутила взрывную волну. Окна библиотеки выбило внутрь, а затем наружу хлынул не просто огонь, а бело-золотой столп пламени, поглотивший все: кирпич, дерево, стекло. Жар ударил по лицам даже на расстоянии. Здание испепелялось изнутри. Стены не рушились, а словно оплавлялись, становясь непроницаемыми. Вода из пожарных шлангов шипела и превращалась в пар, даже не коснувшись стен. Подступить ближе было невозможно — невыносимый жар и плотная стена энергии отбрасывали всех назад.
Двери сплавились в единую массу с косяками. Библиотека стала погребальным костром-склепом. Никто не мог войти. Никто не мог выйти.

— Нет! Нет!— Кира в агонии упала на колени, потом на спину, прямо на траву.

Из нее вырвался крик. Не человеческий звук, от которого трескается воздух. Крик окончательной, тотальной потери. Крик по всем. По Софии. По раненому Виктору. По ее самой большой и темной любви. Краски с реальности словно сползли, а звуки, вой сирен, крики людей, треск огня, затихли, будто кто-то выключил звук. Где-то в глубине души она чувствовала, как исчезает давящее, ледяное присутствие черных бассейнов. Как будто дыры в мире зашиваются. Она поняла: он сделал что-то большее, чем просто умер, он уничтожил ядро всеобщего дисбаланса, забрал его с собой в небытие. Его жертва — не самоуничтожение, а акт исправления изнанки мироздания.
Сознание Киры уплыло. Последнее, что она видела — искаженное, словно сквозь толщу воды, лицо Дэмьяна. Его губы шевелились без звука. Она прочитала по ним: «Прости меня. И забудь.»
На последних силах она прошептала в темноту:
— Ни-ко-гда.