Чёрный бассейн | 18+

Дэмьян слушал, как она спускается по лестнице и заходит в гостиную. Слишком медленно, нерешительно, тихо, словно крадущаяся кошка. После посвящения прошло ровно одиннадцать дней. Кира все так же молчала, часто плакала и уходила в себя, но Дэмьян ждал. Он решил дать ей время до дня ее рождения. Намеревался напоить ее хорошим вином, создать атмосферу, где обороны рушатся сами собой, и выслушать все, что она так долго не решалась сказать. Мысль о гипнозе или более жестоких методах он отбросил сразу, не желал ломать хрупкое стекло ее доверия окончательно. Ему нужно было, чтобы она сама ему открылась.

Словам Хельги он не придавал значения, списывая все на природную подозрительность и очевидную ревность ведьмы. Пару столетий назад он позволил себе минутную слабость — один поцелуй. Для него это был эпизод, забытый на следующий день. Для Хельги, судя по всему, стало семенем, из которого проросли надежды. Он видел в ней союзника, безжалостного партнера, свою правую руку. Никогда — женщину.

И все же, в самые тихие ночи, когда дом затихал, а образ Киры с ее полными слез глазами вставал перед ним, в его разум, как холодный червь, заползал вопрос: а что, если Хельга права? Что, если ее логика не предвзятость, а ледяная трезвость, от которой он сам так яростно отворачивался?
Мысль безжалостно гасилась, как окурок в пепельнице. Нет. Кира не могла предать. Не после той клятвы. Не после того, как он почувствовал ее душу в водах Черного Бассейна. Это было бы слишком подло для такой, как она, моралистки. С другой стороны, что если ее мораль просто обратилась против него?

Она остановилась прямо перед ним и неуклюже улыбнулась. Улыбка эта была хрупкой и отнюдь не веселой. Привычной. Но что-то в ней все же изменилось. Он тяжело выдохнул и стал медленно рассматривать девушку перед собой. Волосы... Она собрала их в пучок, скрепленный на затылке, какой-то новой черной заколкой. Как бы эта прическа распалась, если бы он вцепился в нее, откинув ее голову назад... Несколько прядей у лица манили, просили, чтобы он намотал их на палец. Дэмьян нервно сглотнул. Его начинало возбуждать буквально все, связанное с ней. Разве это нормально?
Под шелковой блузкой молочного оттенка, ткань которой была тонкой, почти прозрачной в лучах света, он ясно видел очертания лямок кружевного лифчика и контур груди. В воображении ткань уже рвалась под его руками, обнажая кожу. Если посмотрит чуть ниже, это его окончательно распылит, но сдержаться было еще тяжелее, особенно когда она сама, будто намеренно поправляла короткую, темную юбку выше колена сантиметров на двадцать. А под ней... черные капроновые колготки. Мозг тут же дорисовал все остальное. Кровь густым, тяжелым потоком хлынула в пах, заставив его стиснуть зубы от внезапной, почти болезненной готовности. План провален.

Мозг затуманился, он облизнул внезапно пересохшие губы, позабыв, что вообще следовало ей сказать. Встать? Остаться сидеть? Поздравить прямо сейчас?
Кира сделала выбор за него, подойдя впритык и усаживаясь к нему на колени. Кошка, самая настоящая кошка. Ее вес, тепло, давление тела прямо на его эрекцию — все это выбило из него последние остатки контроля. Он едва сдержал стон.
— С днем рождения, — все, что смог прокряхтеть, пока руки почти рефлекторно смыкались на ее талии, впиваясь в шелк. Грудь девушки часто вздымалась, словно она вот-вот задохнется. — Ты ведь уже нашла мой подарок? — он аккуратно поправил загнувшийся ворот ее блузки, незаметно скользнул пальцем по коже.

Утром на другой стороне кровати ее должна была ожидать книга в переплете из матовой черной кожи. На обложке не было названия, только глубокое тиснение: змея, кусающая себя за хвост, заключенная в круг. Знак издательства «Schwarz». Это была штучная работа, заказной экземпляр, созданный в единственном числе. Роскошное издание «Фауста» на русском и немецком языках. Поверх книги положил редкого сорта розу, ее лепестки были цвета крови, переходящего в бархатистую черноту у самых краев. Символ их темной любви, такая мрачная романтика должна была ей понравиться. Шипы с цветка он срезал собственноручно, чтобы девушка не укололась. К стеблю привязал узкую шелковую алую ленту, а под ней записку на плотном кремовом картоне, на которой от руки вывел:
«С днем рождения, моя маленькая ведьма.
Ты — лучшая, самая желанная и опасная из всех моих сделок. Спасибо, что заключила со мной этот вечный договор. Будь моим личным грехом навсегда. — Твой Мефистофель.»

— Да, нашла, спасибо, — на удивление сдержанно и сухо ответила Кира, избегая его взгляда.
Неужели не понравилось? Может она обнаружила брак? Или расстроила шутливая записка? Она не переставала ерзать по нему в своей короткой юбке, заставляя мысли о подарке постепенно растворяться и уходить на второй план. Черт с ним, с «Фаустом». Он мог бы снять с нее колготки, сдвинуть белье в сторону и подарить ей кое-что получше... Дэмьян пообещал самому себе не принуждать, подождать, когда она сама будет готова, но руки уже начали действовать. Одна впилась в ее талию, притягивая так, чтобы между ними не осталось и намека на воздух. Другая скользнула под подол юбки, нащупав гладкую, обтянутую капроном кожу. Он почувствовал, как она вздрогнула всем телом и оперлась ладонями о кожаную спинку дивана у него за спиной.

Мужчина уткнулся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах вишни, кожи и... страха. Четкий, металлический, животный запах адреналина, что проникал сквозь все остальные ароматы. С одной стороны, его ужасно возбуждал этот запах, но с другой... Дэмьян ощутил укол вины, пока он сидел и думал лишь о том, как бы грубо и прекрасно ее взять, девушка буквально дрожала на нем от страха. Если в начале их знакомства это было весьма эротично, то теперь вызывало вопросы. Кого или чего она боялась? Неужели его?

Отстранившись, пальцем поддел ее подбородок, чтобы осмотреть и понять, в чем же все-таки дело. Пальцами он провел по бархатной щеке, покрытым кровавыми корочками губам, Кира старалась не смотреть ему в глаза, пряча их под пушистыми ресницами. Но как только он скользнула к ее волосам, перехватила его запястье своей рукой. Резко подалась вперед и губами впилась в его губы в страстном, даже агрессивном поцелуе. Она прикусывала нижнюю губу, обхватывала шею так, будто сейчас задушит, расстегивала пуговицы на его рубашке с остервенением. И он, опьяненный этим порывом, этой наконец-то вырвавшейся страстью, поддался импульсу. Его руки обхватили ее ягодицы, грубо задирая юбку, вжимая в себя. Его мир сузился до жара ее тела, до соли их крови на губах. На лице появилась влага, открыв глаза, он заметил ее слезы. Спустя мгновение рука девушки метнулась к волосам. Он подумал, что она хочет распустить их, но вместо заколки пальцы выдернули из пучка нож. Короткий, с черной деревянной рукояткой. Холодное лезвие, еще хранившее тепло ее тела, прижалось к его сонной артерии. Это был "поцелуй смерти".

— Прости. — прошептала она дрожащим голосом. — Я... должна.
На секунду мир для Дэмьяна оказался как в замедленной съемке. Он еще не понимал, что случилось. Нет, это какая-то шутка. Она его разыгрывает, этого не могло быть. Но сидящая на нем Кира в самом деле прижимала к его шее ритуальный нож.

— Хм, вот оно что, — его голос прозвучал резко, едко. — Тогда не вздумай медлить.

С демонстративной четкостью брюнет поднял свою руку и обхватил ее пальцы, сжимавшие рукоять. Не чтобы отвести клинок, а чтобы надавить сильнее, направляя его на себя. Острая боль рассекла кожу, и по шее покатилась струйка черной крови. Она растеклась по ключице, пятная белый воротник рубашки. Кира нервно сглотнула, наблюдая за этим и тем, как рана на шее тут же затягивается.
— Давай! Докажи свою преданность Ковену! — голос дрожал, но губы Дэмьяна сложились в усмешку. — Убей Темнокрова!

Девушка несмело навела нож ему на грудь, метя в сердце. Медлила, недопустимо долго медлила — о чем-то размышляла, плакала. К чему теперь эти искусственные слезы?
— Если ты со мной не покончишь, Кира, — угрожающе напомнил он, склонив голову в сторону. — Я покончу с тобой.

Он заметил, как ее рука дрожит, и эта дрожь, эта слабость, возмущали больше всего. Решилась на предательство, но не решилась его завершить? Это было последним оскорблением. В ушах Дэмьяна нарастал белый, ревущий шум, в груди клокотала ярость, он часто дышал. Она ведь клялась. Прошла посвящение. Сказала, что любит, а потом...
Ушла. Бросила. Предала. Это случилось снова.
Чувствовал, как отдаляется от самого себя, а на его смену приходит кто-то другой. Будто кожа, плоть, человеческая оболочка трескались и слазили клочьями, обнажая то, что пряталось под ней всегда: древнюю, покалеченную временем и ненавистью сущность. Это был его истинный лик, наконец вырвавшийся наружу. Человеческая часть Дэмьяна наблюдала за ним словно со стороны. Как чешуя покрыла часть его кожи, как на месте ногтей появились черные когти. Игра была проиграна. Демоническая часть одержала верх.

Глаза Киры округлились от страха и ужаса, она, кажется, совсем потеряла решимость и нож выскользнул из ее рук. Она вскочила с него, как ужаленная. А ведь та, «хорошая» его часть хотела, чтобы она его убила. Чтобы решилась и наконец воткнула нож в его сердце. Он был уверен, уж она точно смогла бы, в отличие от других попыток ведьм вхолостую. Ведь Кира — его кровь. Даже дал ей достаточно времени этого. Потому что... все еще любил.

Но любовь это проклятие. И теперь он готов обратить это проклятие против нее.
Ведьмы послали ее на смерть, но он не станет убивать. Смерть — это слишком просто. Слишком чисто. Он разорвет с ней сделку. Перепишет условия. Ведь она все еще принадлежала ему телом, клятвой, кровью. И он заберет свое. До последней капли. Как захочет.

Темнокров медленно встал, не отрывая глаз от девушки, чувствуя дрожь во всем теле, вцепился рукой в угол журнального столика. Он был уже не в себе, чувствовал, как с каждой минутой теряет трезвость мыслей и готов крушить все вокруг. Гнев Дэмьяна напоминал огонь, сдерживаемый в очаге самоконтроля; увы, слишком сильные триггеры могли раскормить его до такой степени, что сжечь что-то или кого-то становилось для него необходимостью.

— Лучше беги. — последний шанс на спасение тихо сорвался с его губ. — Иначе я сделаю тебе... больно.

Кира вся в слезах все еще стояла перед ним, будто даже не думала следовать его совету. Почему она не борется за жизнь? Не пытается убежать? Потому что заранее знает, что это бесполезно? Или просто больная, раз не видит, в каком он состоянии?
Тушь под ее глазами растеклась, а губы припухли от недавнего поцелуя. Возбуждение не просто все еще кипело в его крови, оно усилилось стократно, пульсируя в самой его сущности. Возбуждение и ярость. Этот ядовитый коктейль делал каждую ее черту еще ярче и ненавистнее. Он без смущения пожирал ее глазами. Чертовы колготки. Чертова юбка. Чертовы волосы. Чертовы губы.

И тогда она сказала это снова. Сквозь слезы, с той самой нежностью в голосе, которая когда-то заставляла его забыть обо всем, с которой лгала ему все эти дни:
— Я... я люблю тебя... Пожалуйста, поверь мне. Все не так, как тебе кажется, я просто не... могу.

Она как будто издевалась над быком красной тряпкой. Это была последняя, самая грязная уловка. Попытка потянуть за старую нить, чтобы он снова стал тем дураком, который ей слепо верил.
— Замолчи! — прорычал демон, с грохотом опрокидывая журнальный стол. — Грязная лгунья!

Мир сузился до красной пелены перед глазами... Он поймал ее, но она почти и не вырывалась. Рывком оттянул ее голову назад за волосы, оголив шею, и впился в нее зубами, почувствовав сладкий привкус крови на языке. Крови, что пахла вишней. Чудесный вкус и аромат. Разодрал ткань на ее блузке, кусал плечо, грудь, снова шею, оставляя кровавые метки. И каждый раз, когда она пыталась отстраниться, длинные черные когти непременно впивались глубже в бедро, протыкая не только капрон, но и кожу. Пальцы, удерживающие ее запястье, впились в сустав с такой силой, что послышался глухой, короткий хруст. Но этот звук был всего лишь частью симфонии разрушения, тихим писком в грохоте его собственной крови, что яростно стучала в висках и пульсировала в паху, болезненно распирая и натягивая ткань штанов.

Дэмьян знал каждый уголок ее тела — каждую родинку, каждый изгиб. Он загнал ее в угол их же былой близости, но теперь каждый знакомый жест, каждое прикосновение, которое раньше заставляло ее стонать, было извращено, вывернуто. Стерлась грань между тем, что она когда-то отдавала добровольно, и тем, что он брал силой сейчас. Обожание слилось с желанием сломать, уничтожить и наказать за предательство. Демон повалил девушку животом на подлокотник дивана, задрал черную юбку, разорвал когтями полупрозрачную ткань колготок. Кира цеплялась за кожаную обивку, оставляя на ней белые царапины. Белое кружевное белье на округлой заднице свело с ума окончательно, довело его вожделение до острого режущего пика. Его хватка стала абсолютной, непоколебимой. Каждый удар его ладони был и вздохом отчаяния и актом чудовищной агрессии, попыткой впечатать в нее свою любовь, ставшей насилием. Разорвав ткань последней преграды между ними, тут же, не задерживаясь, он раздвинул ягодицы в стороны, желая занять ее полностью, войти даже туда, куда не пускают. Чтобы даже в этом она принадлежала только ему и никому больше.

— Нет, прошу, не надо! — она пищала и задыхалась от накатывающей истерики. — Не смей этого делать! Я тебя умоляю! Остановись! Остановись, пожалуйста!

Крики, слезы и мольба больше не могли остановить его, напротив, они звучали для него музыкой, мелодией ее падения, и он жадно впитывал каждый звук. Когда он попытался грубо войти в нее, она так громко закричала, что пришлось зажать ей рот рукой — зачем привлекать лишние уши соседей. Интересно, как одна и та же часть тела, которая прежде могла доводить ее до экстатического исступления, теперь стала самым настоящим орудием пыток. Тупым тараном, безжалостно расширяющим ее, разрывающим привычные границы. Тело девушки пыталось вытолкнуть его рефлекторным, животным спазмом всей мускулатуры. Но он был сильнее, больше, поэтому с легкостью подавил этот бунт, с наслаждением ощущая, как ее мышцы, сжавшиеся в судороге, вынужденно разжимаются и принимают его под давлением грубой силы. Он вогнал себя в нее так глубоко, что она издала тихий, надорванный хрип.

Змей знал, что делает ей больно, но это знание вдруг стало нектаром для его темной стороны. Когда он закончит, ей точно понадобится помощь врача. Она кусалась, ерзала и вырывалась, но все было бесполезно. Любое сопротивление только разжигало его ярость, делало толчки жестче, еще безжалостнее. Ноги Киры, зажатые между его телом и диваном, дергались в пустых, беспорядочных судорогах, пятки били по его ногам, но борьба постепенно затихала, переходя в мелкую, неконтролируемую дрожь. Руки, вцепившиеся в обивку, ослабли, пальцы разжались. Она больше не кусала его ладонь. Лежала, почти бездвижная, если не считать этих конвульсивных подрагиваний, и всхлипывала.

Демон вытащил себя из нее почти полностью, оставив лишь кончик, замерший у самого входа, развернул к себе ее лицо. Слезы, размазанный макияж, краснота от укусов и удушья, порванные колготки и кровь... Восхитительная картина.
— Ну что? Тебе нравится?
Он хотел поиздеваться над ней, услышать, как она умоляет. Кира закашлялась, пытаясь отдышаться, воздух с силой вырвался из ее легких, вынося наружу хриплое, сдавленное:

— Дэм, пожалуйста... Я правда люблю тебя.

Это «Дэм», это очередное вранье, вырвавшееся в такой момент, заставило его взбеситься еще сильнее. Зачем, блядь, она это делает? Роет себе могилу?
— Кажется, тебе и правда нравится моя грубость, Schlampe (шлюха, сучка). Тогда ври громче!

Рывком перевернув ее на спину и прижав колени к груди, вошел уже по-иному. Она ответила ему лишь новым криком со стоном. Демон вдавливал ее в диван, движения стали короткими, частыми, это продолжалось до тех пор, пока не почувствовал, как его собственная ярость достигает пика и обрывается пустотой. Все. Больше нечему гореть, потому что все и так обратилось пеплом. Человечность, которую он в себе лелеял, испарилась. Любовь превратилась в пепелище. Осталась только пустота и Змей. Гнусный, мерзкий, злобный и отвратительный. Такой, каким все его хотели видеть. Каким ему всегда следовало быть. Такой же, как отец.
И которому было суждено умереть.

***
Еле живая Кира сползла на пол. Было больно сидеть, больно лежать, даже дышать получалось с трудом. Холод паркета жег кожу, но это было ничто по сравнению с внутренним пожаром, который оставил после себя Дэмьян. Нет, не Дэмьян. Змей. То, во что она его превратила.

— Сделка разорвана. — Он наспех застегнул только брюки, оставив свободный конец ремня болтаться. Стоял прямо над ней в белой расстегнутой рубашке, запачканной черной и красной запекшейся кровью. Застывший. Его взгляд был направлен куда-то сквозь нее, в пол, и казался стеклянным, невидящим, а пальцы без цели теребили манжету, поправляли рукав — раз, другой, третий, одно и то же движение. — Теперь ты свободна от меня.

Она не чувствовала гнева. Не проклинала его. Душа и тело, разорванные на части, цеплялись за больное и извращенное утешение: даже в этом акте тотального уничтожения была ужасающая, абсолютная правда. Он не обманывал, а лишь показал ей свое истинное лицо — лицо монстра, раненого ею в самое сердце. Разве не этого она бессознательно всегда боялась? Не этого ли ждала? Доказательства, что он действительно чудовище? И вот оно, живое, дышащее, пахнущее ее кровью. Приручая дикого зверя, нужно быть готовой к тому, что однажды придется столкнуться с его дикостью лицом к лицу.

И она все еще любила его. Любила это чудовище, что только что стерло ее в порошок. Эта любовь не была светлой или спасительной. Это была любовь-болезнь, любовь-проклятие, любовь-рана. Она любила его ярость, потому что та была настоящей. Любила его боль, потому что она была зеркалом ее собственной. Любила даже эту жестокость, потому что таков логичный, неизбежный финал их истории — истории демона-Темнокрова и девушки, которая все время пыталась быть его палачом, но стала жертвой.
— Прости меня. — еле слышно произнесла она пересохшими губами, уставившись куда-то в пустоту, которая расплывалась темными пятнами. Мужчина вздрогнул от этих слов. — И убей. Еще не поздно... все кончить... Убей меня, пожалуйста, спаси мою семью.

Сил сказать что-то еще не хватало, но Кира была счастлива, что проклятая удавка перестала действовать. Она бросила взгляд на нож, лежащий в метре от нее с надеждой. Если и не выполнила условия сделки, то будет лучше, если Ковен подумает, что она хотя бы пыталась, но Темнокров убил ее.

Дэмьян двигался странно, точно пьяный. Его рука протянулась к ножу, лежавшему на полу. Пальцы обхватили рукоять неуверенно, почти неловко. Поднял клинок, повертел перед глазами. Лезвие медленно поворачивалось, ловя свет, а он смотрел на него так, будто не понимал, что это вообще такое. Ни ярости, ни решимости в его движениях уже не было. Только пустое, механическое вращение. Будто он не здесь.

— Надеюсь, ты насытился, Могой. Хорошо развлекся? — будто сквозь толщу воды Кира услышала знакомый голос откуда-то из-за спины. Но кто это был, она не поняла. Какая-то знакомая женщина. После паузы, видимо, полной ледяного презрения, она продолжила.
— На ней было проклятие молчания. И выбор довольно прост: твоя жизнь — или жизнь ее семьи. Ты или они. Скажи, много ли надо было твоей птичке, чтобы выбрать?

В ответ Дэмьян ничего не сказал, Кира видела как рукой он со всех сил сжал лезвие, как черная кровь заструилась по его предплечью тонкими струями до локтя, закапала на пол.

— Ты вообще меня слышишь? У тебя больше нет времени, чтобы искать себе оправдания, — голос прозвучал отстраненно. Кира уже ничего не видела, прикрыв глаза, но все еще слышала, как рядом что-то упало, наверное, нож. — Ковен уже на пути сюда и я могу помочь ей. При одном условии. И думаю, ты со мной согласишься. Ведь так будет лучше для всех.

— Почему ты? — тихо спросил он. — Ты ведь одна из них.

— Я на своей собственной стороне. — Номин. Это точно был ее голос. — На стороне справедливости. А эта девочка не заслуживает такой судьбы. Она заслуживает выбора. И я ради этого готова рискнуть своей жизнью.

А потом пришла Изнанка. Кира видела дом Виктора, но это была его бледная, выцветшая тень. Пышные розы, которыми он так гордился, превратились в буйные заросли серых, колючих сорняков, обвивавших стены мертвой хваткой. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим старой пылью и влажной землей. Она бродила по пустынным комнатам одна, ее шаги не издавали ни звука по скрипучим половицам. Стены вокруг шептались на забытом языке — тихий, настойчивый лепет, в котором угадывались обрывки собственных мыслей и чужих, давно отзвучавших ссор. Где-то вдалеке, будто из-за закрытой двери, доносились приглушенные знакомые голоса.
Повернув за угол в длинном, темном коридоре, она замерла. Перед ней, словно материализовалась из ниоткуда бабушка Лилия. Но не та, которую она помнила. Эта женщина выглядела моложе, была с гордой прямой осанкой, в ее глазах горел острый ум, а лицо было гладким, совсем без морщин.
— Бабушка!
Киры рванула вперед, желая ощутить знакомые, крепкие объятия, но бабушка не раскрыла руки. Она резко подняла ладонь, останавливая ее на расстоянии. И в ясных глазах мелькнула не радость встречи, а острая тревога.
— Что ты здесь делаешь? Еще не пришло твое время. Иди. Возвращайся обратно, пока не стало поздно!
Лилия толкнула ее к двери, появившейся из ниоткуда.