Глава 11 - Прежний я, прежняя жизнь
26 мая.
Когда в следующий раз я открыл глаза, надо мной был только белый изрядно потрескавшийся потолок, а в носу стоял резкий запах омерзительного коктейля из хлорки и медикаментов. Около часа я пролежал в безмыслии, а когда наконец вернулся в себя и взглянул на календарь, что висел напротив кровати, то был внезапно и надолго контужен.
— Двадцать шестое число! Прошло два дня?
"Я провел два чёртовых дня бесполезно без сознания!"
В то время, как я лихорадочно крутился на кровати, восстанавливая картину событий дней минувших и дней настоящих, доктор стоял в проходе и, похоже, ждал, когда я его, наконец, замечу.
— Что же, Вы проснулись, Кэрролл, — сказал он со вздохом. — Что же, хорошо!
— Что я вообще здесь делаю? — недоумевал я.
Доктор задумчиво почесал за ухом, после чего сказал:
— Что же, не помните? Что же, предсказуемо, Вас без чувств принесли в больницу позавчера, напугали же Вы нас, как только умудрились попасть в такую передрягу, да ещё и на празднике!
Я ничего не ответил, но мысленно извинился перед теми, кому доставил столько хлопот.
— Что же, остальное подождёт, у нас с Вами много дел на сегодня, мистер Кэрролл, что же, готовьтесь... — с кривой улыбкой он остановился на этих словах, а через секунду добавил. — Я пришлю сестру, начнём с процедур.
Мне почти ничего не сообщили, поэтому я подумал, что никакими серьёзными последствиями вчерашнее сумасшествие для меня не обернулось, однако на душе всё же было неспокойно.
Первая половина дня прошла в суете больничного распорядка: процедуры, еда, таблетки, сон, процедуры, еда, таблетки, сон... Я искренне пожалел тех несчастных вечных пациентов, для кого это неотъемлемая часть жизни. Под вечер пришли родители. Они принесли с собой много тревог и столько же вкусностей. Врачу пришлось их долго успокаивать, а я тем временем вовсю потрошил пакеты с едой. Из их разговора я услышал немного, но этого хватило, чтобы понять — той ночью я едва не лишился слуха, а также, что правым ухом я теперь долгое время буду слышать с трудом. Правда, какой промежуток подразумевался под «долгое время» — недели или годы, озвучено не было. Как ни странно, но меня это и не волновало вовсе, словно это была чья-то проблема, но не моя.
Мое безразличие поразило меня самого: «Неужели я так изменился?» Больше всего на свете я боялся ни пауков, ни змей, ни высоты, но лишиться зрения и слуха, остаться одному в своём теле, отрезанном от мира. Этот навязчивый страх всегда преследовал меня в мыслях и во снах. Почему же сейчас мне было наплевать?
Тогда я с глубокой печалью, но совершенно ясно осознал, что прежнюю жизнь уже не вернуть, как и не вернуть прежнего себя — беззаботного и жизнерадостного, трусливого и наивного.
Доктор настоял, чтобы ещё одну ночь я провёл в больнице под наблюдением, и родители хоть и с недовольством, но согласились. После пресного ужина, едва солнце зашло, я остался совершенно один в просторной, но одновременно с этим пустой четырёхместной палате.
Меня захлестнула глубокая апатия, я едва ли мог на чём-то сосредоточиться, не было ни сил, ни желания даже пытаться, поэтому я предоставил свои мысли течению, пока они не унесли меня за собой в неизвестные края, где не было ни проблем, ни страданий, ни зла.
А на следующее утро меня уже выписали из больницы.
***
Следующим утром я вышел из больничных дверей, и передо мной предстал необъятный мир. Ранее он ограничивался радиусом моей повседневности: знакомые, обязанности, интересы. Теперь же, потеряв всё, я увидел его подлинные размеры и понял, каким крошечным и слабым являюсь сам. Мне вдруг захотелось вернуться в больничную палату с её ограниченным пространством, строгим расписанием и медицинскими сёстрами, которые направляют тебя из кабинета в кабинет, из комнаты в комнату.
Внезапно в мои мысли постучался нежный влекущий запах, он исходил от множества роз, что лежали на крылечных ступеньках в память о ком-то. Я представил, как после моей смерти не останется ни единого лепестка, и это привело меня в чувства. Вдруг нестерпимо закололо в груди. Неосмысленно я прошептал: «Я этого не допущу!»
На протяжении всего пути домой я чувствовал неимоверную усталость, поэтому я решил не предпринимать ничего, а лишь осмыслить план действий. Почти весь день я потратил, распутывая клубок произошедших событий, делал выводы и предполагал, много предполагал.
К ночи глаза начали слипаться, и я медленно провалился в глубины разума. Мысли плыли, переплетались и превращались в сны, сны обретали форму, затем разрушались, сменяясь другими, а те в свою очередь снова превращались в мысли. Так продолжалась, пока я не соскользнул в пропасть, где всё исказилось, стало мрачным, незнакомым и пугающим. Тогда я проснулся. Было жутко темно. Мне смертельно не хватало воздуха. Не включая свет, я прокрался на кухню в поисках своего стража, что в силах был прогнать любой страх, любой кошмар.
— Г-г-де же... — пробормотал я, когда, открыв ящик с медикаментами, не обнаружил в нем свои избавительные капсулы.
— Они наверху, — послышалось из темного коридора.
От внезапности я вздрогнул и что-то металлическое выпало из руки.
Это был нож.
"Как вообще он оказался в моих руках?"
Я настороженно оглянулся, но, увидев знакомые кудрявые волосы, расслабился.
— А-а, спасибо, мам.
Я поднялся на цыпочки и стал нерасторопно шарить по настенным шкафам. Нужная коробка неприлично громко шлёпнулась на стол.
— Ты изменился, Али, — сказала мама, наблюдая за мной, и в её голосе присутствовали нотки встревоженности.
— Ты думаешь? — спросил я, притворившись уязвленным.
— Знаю, что в последние время на тебя многое свалилось, да ещё и этот ужасный инцидент, — она старалась быть деликатной, но я чувствовал, как тяжело ей давалось каждое слово. — Мы с отцом подумали, почему бы нам не отправиться отдохнуть летом?
— Летом... Было бы здорово, а куда вы собираете...
— В Канаду, — ответила она, не дав мне даже закончить, была у неё такая привычка. — Сынок, ты же помнишь дядю Шарля? Они купили новый дом, и...
— Да мам, я бы очень хотел, очень. — Незаметно для неё, я выпил ещё две или три, а может, пять таблеток, я бы сожрал и всю упаковку, но не мог позволить себе сдохнуть от передозировки перед улыбающейся во весь рот мамой.
— Спокойной ночи, Алекс. Поговорим завтра.
— Спокойной ночи, ма.
На этом мы расстались, если бы я знал, что это был последний наш разговор, я бы сказал что-нибудь ещё, например: «Я люблю тебя, прости что был таким мудаком и редко проявлял это». Я бы сказал без всякой лжи и лицемерия: «Я люблю тебя, люблю отца, дядю Шарля и даже ворчливую тётю Мэрриам и буду скучать по вам.»
Так начался мой последний день на светлой стороне.