Глава 5.7. До дна
На собрании «Сиерры-Морены» в этот день было неспокойно. Общество не могло больше держать всю злость и взорвалось, как медленно тикающая бомба. Монархисты кричали:
- Надо передать их трибуналу!
- Да они ж сами хату сожгли, лишь бы избежать наказания!
- Убийцы!
- Душегубы! Пока они бьют по нам, мы их жалеем.
- Софья Денисовна, от чего бы медлим, почему молчим? Они грабят наши дома, разве это позволительно?
Графиня была бледна, еле справлялась с этим рвущимся потоком речей. Поднятая рука её ни о чём не говорила, а Виктория Станиславовна молчала, испытывающе смотря на неё – она тоже хотела этого решения.
Голова шла кругом, едва Софья удерживала этот удар, никак не в силах забыть и этой ссоры со своим супругом. Софья Алексеевна наконец не выдержала, поправила свои золотистые кудри и громко сказала:
- Заткнули рты! Так обсуждение не пойдёт, Вы не на базаре. Хотите высказаться – делайте это в порядке собрания, - наконец заключила она и хлопнула по столу так, что пара ближайших бокалов упали на стол, марая скатерть кроваво-красной жидкостью.
Наконец наступила звенящая тишина – но не надолго. Лизавета закипала от злости, вдруг она крикнула:
- И правда, почему они всё ещё не наказаны?! Почему ходят среди нас? Да начнём хотя бы с них! – она указала пальцем на чуть живую Наталью, и Татьяна «ахнула» от возмущения. - Как Вы не понимаете? Она прикрывает здесь своего брата! Это ли не убийство? Она против нас, а мы пускаем её на свои собрания, чтобы она всё отдала своему брату!
Наталья молчала, но монархисты снова зашумели, признавая, что чистка в их обществе первым делом необходима.
- Ваш брат, Глеб Дмитриевич, в их числе, но, тем не менее, Вы не виноваты ни в чём. Как Вы можете такое говорить? - возразила Татьяна Алексеевна.
- Но мой брат не убийца! Он не промывает мозги крестьянам, не вынуждает их стрелять в невинных. А Владимир стреляет в людей, спускает своих цепных собак. Довольно считать, что эти вошки нам не помеха! Они убили одну из нас, и этого прощать нельзя!
- Самосуда не позволю, - наконец сказала Софья Денисовна. – Вы неспокойны, покиньте зал.
- За правду Вы меня гоните?! Вот как? – снова закричала Лизавета.
- Довольно этой стыдобы, - заключила Виктория Станиславовна. – «Памяти Каталонии» сами себя наказали, дом их сожжён. За следующее преступление поплатятся головами. Может и вовсе в живых их нет? К чему тогда эти споры? Ничего наверняка сказать нельзя. Идёмте, Лизавета, Вам нужно на воздух.
- Я не пойду! Если вы продолжите сидеть здесь, я отомщу всем вам! Каждый из вас поплатится!
- Прошу нас простить, - заключила Виктория, выводя Лизавету из зала.
- Не слушайте её, прошу Вас, - прошептала Татьяна Наталье. Лучше кого-либо она знала, как тяжело жить судьбой, которую не выбирала, и не находить себе места в этом обществе. Полные осуждения взгляды устремились на графиню, ожидая дальнейших её слов.
- Вот что бывает, когда за кружок берётся женщина. Где это видано? – возмутился один дворянин, и снова зал загудел.
- Виктория Станиславовна и-то бы решила вопрос как можно лучше.
Возмущения поползли по залу, кто-то заговорил о том, что кружком должен заправлять мужчина, кто-то говорил о Виктории, и все разом были готовы отвернуться от Софьи Денисовны. Наконец она заговорила:
- Собрание окончено. Подите вон.
Удивившись, люди замолчали. Не сразу они поняли смысл её слов, и вот наконец первый человек поднялся и пошёл к выходу, а за ним и остальные.
- Софья, - прошептала Татьяна, взяв её за руку и смотря на неё с сочувствием.
- Вы были правы. Этот брак подкосил меня, - заключила она. – Я потеряла былое уважение к себе.
- Это временно. Вам просто нужно прийти в себя и встать на ноги.
- У Вас ребёнок, - добавила Софья Алексеевна, - ради него Вам нельзя расстраиваться и необходимо взять себя в руки. Знаете что, а поедем ко мне, а? Расслабитесь вдали от дома, посмотрите сад, а там мы вместе решим, как нам быть.
Татьяна затушевалась и наконец согласилась: «Едем», - а Софье оставалось только кивнуть. Все трое взглянули на Наталью, но она мотнула головой и лишь попросила: «Подбросьте домой».
***
Владимир, полный решимости, вернулся в родной дом. Сегодня он был намерен узнать всё. Встречали его всё такие же ржавые ворота, как только он коснулся их, калитка сама собой отвалилась. За садом никто не ухаживал совсем, окна занавешены, что и не разглядеть, есть ли кто дома. Наталья открыла ему двери не сразу, но впустила, ничего не спрашивая, и снова проследовала на кухню, не обменявшись с ним не словом, оставив его у порога одного. Всё чувствовалось так, будто он и не сбегал, всегда и был здесь, просто вернулся домой с очередного собрания.
Осматривая стены, он вдруг вспомнил, как раньше было здесь красиво, как цвёл их сад. Непрерывно отец занимался перечитыванием статей и стихов, что на работе, что дома, а мама держала дом в порядке. А как восхитительно она готовила, как свежо и молодо выглядела! Впрочем, старость не испортила её красоты. Эти внешние качества не обошли и Наталью. Пусть готовила она и ужасно, но улыбка была её мамина, глаза те же, даже речь и выражения напоминали ему о матери.
Теперь болезненный вид сестры вызывал в нём смешанные чувства. Нерешительно и медленно разувшись, он вошёл в старый запущенный особняк и прошёл на кухню. На столе уже стыли две кружки горячего напитка. Пока Наталья суетилась у стола, он достал из кармана бутылёк и тихо вылил в чай серебряную жидкость больше положенного, надеясь выведать всё.
Когда же она обернулась, в руках его ничего не было.
- Как Вы? – спросила она.
- Лучше не бывает, наконец появилось время заняться делами.
- Рада за Вас, - произнесла она также уныло, но будто не хотела ему польстить или соврать.
- Ещё бы.
- Вы, верно, пришли спросить о чём-то? Иль ничего не хотите рассказать?
- Для начала расскажите мне Вы, что же с Вами такое приключилось? Вы словно зачахли в этом кружке.
- Много забот в издательстве. В отличие от Вас, я работаю и часто устаю.
- А вот я слышал о другом. Доложили мне, что был у Вас жених, а Вы и не собирались мне об этом говорить.
- Всё соврали, не было у меня жениха и не будет.
- И в кружке Вы про меня всё рассказали, поголовно нас сдали.
- Думайте, что хотите, однако же я и не думала Вас сдать.
- А что мне думать? Вы выпускаете эти статьи мне наперекор.
- Вам давно уже пора понять, что Вы заигрались. Что ребячество Ваше переходит все границы. Я не хочу Вас обидеть, душа моя, однако и стерпеть этого тоже не могу.
- Мне не нужны Ваши советы и наставления. Мне нужна поддержка, нужна моя сестра. Не холодная и бледная, сидящая сейчас передо мной, а живая, настоящая, счастливая как и раньше. С этими Вашими отвратительно пресными блинами, несмешными шутками, дурацкими стихами пьянчуги, которые вечерам Вы зачитывали мне! Вины «Памяти Каталонии» нет и моей тоже. Вы не только покинули, но и предали меня, понимаете?
- Я никогда не хотела обидеть Вас и пол жизни своей посвятила Вам одному и «Народному слову», однако же не всегда всё получается так, как нам бы хотелось. К тому же Вы выросли, у Вас свои взгляды и есть невеста, скоро будет своя семья. Мне хотелось дать больше свободы Вам, поймите это. Вы обвинили меня только в том, что занялась я своими делами вместо того, чтобы вразумить Вас.
- Но Вы не вразумили, с этим я остался один! Моя Наташа бы, как только услышала о пожаре в лесу, сразу бы прибежала на место, а Вы сидите здесь и в ус не дуете. Она всегда давала мне советы, поддерживала в открытии кружка, помогала оформить эти листовки, не осуждала моих взглядов и видела всю их серьёзность, Вы ничего не видите. Чем заняты Ваши мысли, скажите?
- Ты прости меня, Володя, я никогда не думала так...
- Не зовите меня так. Я подумаю над тем, чтобы простить Вас, однако это будет сложно, - но не успел он договорить, как она залпом выпила остывший чай. В ужасе он вскочил со стула.
- Наташа! Что же ты такое... - в панике сказал он, но было поздно.
Он хотел припугнуть её, однако теперь сама она подписала себе приговор и проглотила этот яд. До последнего он не верил, что серебро может навредить ей, думал, что осталась она всё такой же человечной, не подобной тем упырям. Но он ошибался. Поговорить и вразумить её он решил слишком поздно.
Сестра его впилась в горло, хрипя и царапаясь, словно от удушья, упала на пол. Он уже было бросился к ней, стал трясти, но вдруг безмятежно она закрыла глаза. Так и обмякла в его руках.
Вскричав, Владимир стал трясти её, просил: «Не дури», - но она не дышала. В ужасе он облил её водой, стал бегать из стороны в сторону, как вдруг понял – всё тщетно. «Как же так», - шептал он, смотря на неё, забирая волосы за её уши трясущимися руками, описывая овал её лица руками. Судорожно он снова прошептал это имя, но остался без ответа. Теперь осознал он и то обстоятельство, что за это деяние тоже будет наказан. Никто не поверит в то, что яд она проглотила сама.
Мысли закружились в голове и, наконец, в панике он бросил канделябр на пол – так пусть же сгорит, и никто не узнает его деяния.
Добрел он до дома Дерябиных в деревне сам не знал как, дорога была будто в тумане, а там уже ждала взволнованная Ангелина вместе с Глебом Дмитриевичем, который всё ей сообщил о вчерашнем их разговоре, о кружке, о яде.
- Как всё прошло?
- Я убил её, - еле слышно прохрипел он.
- Что Вы сказали?
- Это я убил её, я дал ей этот яд, - взвыл он, хватаясь наконец за голову. – Ангелина, скажи... - шептал он, но она отпрянула, не дав себя коснуться.
- Отойдите, - сказала она решительно, отталкивая. Отвращение окутало всё её нутро, и она больше не могла смотреть на Владимира, как прежде.
- Я не понимаю, как это произошло, что мне делать, скажите...
- Я не хочу с Вами говорить, отойдите! Вы убийца! – вскрикнула она и сделала ещё пару шагов назад, пока наконец не развернулась и не убежала в хижину, хлопнув дверью, едва задев плечо Глеба Дмитриевича.
Граф же смотрел без осуждения.
- Пойдёмте, Вам нужно выпить. Расскажите последовательно.