Глава 5.6. Церковный звон
Белый саван лёг на лицо, что не выражало теперь ни одной эмоции. Эдуард и раньше не мог видеть эти черты, но теперь их вид и вовсе вызывал в нём тошноту. Отвернувшись, он сделал несколько шагов подальше от гроба и остановился около Софьи Денисовны.
- Душно мне, - проговорила Софья, поправляя платок на голове и обмахиваясь веером.
- Потерпите, душа моя, Вы ведь сами всё это придумали.
- Вот только не надо всю вину перекладывать на меня! Если бы Вы не поддались уговорам набожной Натальи, нас бы с Вами здесь не было. Сделали бы всё по-человечески.
- Снова Вы упрекаете меня за то, что я не говорил. И слова о Вашей вине я не сказал.
Двери распахнулись, и оба замолчали. Возрастной священник в облачении взглянул на них не без осуждения, но тут же отвёл от них своё внимание, возложив толстый Псалтирь на аналой. Поставив последнюю свечу, Наталья вернулась к ним и встала подле Софьи Денисовны, скрепив руки перед собой в замок. Пусть и говорили они громко, но она будто ничего в этот день не слышала и всё смотрела на деревянный самодельный гроб, словно могла видеть сквозь белую ткань.
Зазвучал голос священника, громкий, певучий, тянущийся, властный, и никто не смел больше ослушаться его указаний, перебить даже тихими распрями. Их было всего трое – больше близких у Иллариона здесь и не было. По крайней мере, больше желающих быть на отпевании не нашёл сам Эдуард.
Время невыносимо тянулось, и невольно граф задумался о том, как же туго всё для него сложилось: пусть он и не может назвать себя одиноким, ведь есть у него жена, а скоро, коль даст Бог, будет и здоровый ребёнок, прошлой его семьи с ним уже не было: сначала его покинули мать и отец, а теперь и брат лежит на твёрдой деревянной поверхности с закрытыми веками и бумажным венчиком на голове.
Как только кончилось страшное таинство, он ещё раз подошёл взглянуть на лицо брата и склонился, целуя иконку на груди и чело не без дрожи в ногах. Ему казалось, что если он сделает это, прощание свершится навсегда, и брат его больше никогда не встанет, словно до того у него были шансы. Он сделал несколько шагов назад. Вдруг шум в ушах спал, и он окинул взглядом зал кладбищенского храма ещё раз. Себя ему было, конечно, жаль до безумия, но как он до этого не замечал здесь ещё одной души, которая рвалась на части? Еле стоя на ногах, Наталья последний раз прощалась с ликом графа, совсем забыв свои обиды и горести о том, что сердце отдал он другой и на днях собирался пожениться. За часы в этом зале она простила его полностью и любила как раньше, а потому так не хотела отпускать.
Невольно вспомнил он отца, что когда-то также предстал перед ним не статным и властным мужчиной, а маленьким, до того беспомощным перед ликом судьбы, с тяжёлым грузом на плечах, прощаясь с женой. Пусть она сама бежала от его тирании, бросив двух сыновей, с любимым ей бедняком, и умерла от чахотки в той же нищете, отец сделал всё возможное, чтобы найти её и проститься как подобает. Ещё отец любил говорить о том, что случись с ним что – их останется только двое, что они должны друг для друга сделать всё. Им было всё равно, мальчишки не понимали этих слов: всю жизнь дрались, что-то делили, ненавидели друг друга. Только сейчас одержавший победу понял, какую глупость они сотворили. Эдуарду вдруг подумалось, как бы всё сложилось, не будь между ним и братом этих распрей, то ли хотел их отец, оставляя это завещание?
Сняв фрак и передав его Софье Денисовне, Эдуард лично помог паре крепких мужичком спустить гроб под землю, изрядно замаравшись в грязи. Как только горсти были брошены, взявшись за лопаты, мужчины стали засыпать яму. Эдуард утёр руки платком, коснулся плеча Натальи.
- Вы всегда знаете, что можете к нам прийти. Не тяготитесь этих стен. Не случись этой трагедии, Вы могли бы стать мне сестрой.
Наталья молчала с минуту и вдруг снова разрыдалась, прижимаясь к нему, словно ей хотелось, чтобы кто-то сказал эти слова. Эдуард мог бы осудить её за эту слабость, но язык у него не поворачивался сказать, что его боль её в сто раз свирепее.
Хлопнув её по плечу, он обернулся к Софье Денисовне. Ему хотелось получить поддержки, но он встретился с холодным взглядом.
- Едем, - строго сказала она. – Довольно здесь морозиться.
Волна негодования поднялась в его груди.
- Морозиться? Да скажите, есть ли у Вас чувства?! Или только своё благополучие – одна Ваша забота?
- Вы не горячитесь, Эдуард Феодосьевич. Мы пробыли здесь достаточно, покойному не помогут Ваши слёзы.
- Это не значит, что с ним не нужно прощаться по-человечески.
- Куда ещё человечнее? Как хотите, я уезжаю домой. Наталья Владимировна, едем, - сказала она строго.
Последний раз глянув сначала на могилку, а затем на Эдуарда, Наталья шмыгнула носом и кивнула, еле держась на ногах, чтобы дойти до кареты.
- Вы никогда не могли меня поддержать, - заключил Эдуард. – Думаете только о себе, а до моей боли Вам и дела нет, только бы Вам было хорошо. Да проявите Вы хоть каплю сочувствия. Или Вы, подобно этим вампирам, рассматриваете этим души как исключительно свежее мясо. Я уверен, будь на месте Иллариона Феодосьевича я, Вы бы даже не потрудились приехать сюда.
Софья Денисовна смотрела на него со всей строгостью.
- Я понимаю, Вы в горе, но эти слова в мой адрес не позволительны. Я еду домой. К себе домой, Эдуард Феодосьевич, а Вы думайте, как хотите, - заключила она.
Эдуард, оторопев, смотрел, как тронулась карета, оставив его одного на кладбище, и не мог поверить своим глазам. Отряхнув трухлявый пень, он медленно сел на него, прямо напротив креста, и глубоко задумался.
***
Дни для Виктории Станиславовны стали казаться до невозможности длинными. Она ходила по пустому особняку и не находила себе места ни в одном из его уголков. Церковный звон звучал для неё единожды, а в сердце навсегда затаились сразу две души. Готовясь уезжать на очередное собрание монархистов, она стояла у зеркала, рассматривая своё пышное чёрное платье.
Садовник, снимая грязные перчатки, вошёл в дом и крикнул:
- Ваше Сиятельство, там этот... Павел Дмитриевич пришёл.
Княжна хоть и удивилась, но ответила резко и сразу:
- Так гони его.
- Гнал уже – не уходит.
- Тогда вели входить, - она поколебалась минуту и наконец дала такое дозволение.
Последний раз глянув на своё отражение, Виктория пошла к дверям. Виновато свесив голову, у входа ждал её Павел Дмитриевич.
- Ваше Сиятельство, - учтиво сказал он. – Я всё обдумал.
Завидев её, он затушевался и никак не мог взять себя в руки. Ему представлялось, будто голова его лежит на плахе, а Виктория Станиславовна – его палач.
- И что же Вы придумали? – спросила она не без иронии.
- Я хочу остаться с Вами. Побег был моей ошибкой, прошу меня простить.
- Решительно не пойму, чего Вы от меня ждёте.
- Я сделаю всё, только примите меня обратно под своё наставление. Я буду служить Вам верностью и правдой, брошу всю эту смуту. Только скажите, как мне дальше быть?
- Каждый должен нести наказание за своё деяние, Павел Дмитриевич. Службой мне Вы не очиститесь. Хотите знать? Сдайтесь лично: себя и своих «друзей», отбудьте наказание в ссылке, а там и поговорим с Вами о том, достойно ли Ваше деяние моего прощения.
- Да ведь я совершил преступление перед Вами, пошатнул Ваше уважение, а не перед народом. Какая может быть ссылка?
- Вы не считаете разбой и учиненный Вами ущерб преступлением?
- Я не то хотел сказать, однако наказанным мне быть не за что.
- Тогда мне больше не о чем говорить с Вами, - решительно заключила Виктория.
- Прошу Вас, обождите! – снова взмолился Павел. – Выслушайте меня. От чего Вы меня гоните? Я правда сожалею о том, что оскорбил Вас. Я хочу Вам помочь!
- Ничем мне Вы не поможете. Сдайтесь правосудию, там за Вас решат. Нужно уметь отвечать за свои проступки.
Павел помолчал и вдруг решительно сказал:
- Я верну Ваше уважение! Сдамся правосудию, только обождите!
- Обойдитесь уж без глупостей и сделайте, как я сказала. Просите прощения у бедного своего отца и сдавайтесь.
Но Павел будто не слышал её. В своей злости он покраснел и развернулся, бросившись к бричке. Виктория подошла к окну и только и видела, как бричка эта тронулась, отнюдь не в сторону поместья его отца.
***
Владимир вошёл в кабак. Снова вспомнилась ему первая встреча его с Глебом, как также он, прознав про Глеба, входил сюда, чтобы добровольно пригласить в их кружок. Сегодня же он пришёл, чтобы получить свои объяснения.
Как и ожидалось, граф восседал один за столом с рюмкой в руках и не успел её поднять, как увидел краем глаза своего друга. Компании его не возражал, но и в глаза смотреть не стал. Сев рядом, Владимир просто молча уставился на него, смотрел без осуждения, просто испытывая его терпение.
- Добрый вечер. Слышал Вы, друг мой, прогорели, - наконец не сдержал язвительности обиженный граф.
- Оставь свой нрав.
- Я приходил туда.
- Куда?
- В лес. Хотел узнать, как вы, но не нашёл. Думал, сгорели вы вместе с хатой и лесом. Боялся, уж не найду. Признаться честно, я готов был и до Натальи Владимировны дойти, дабы правды добиться.
- Нынче мы у Дерябиных живём, временно. Там же и дела обсуждаем. Распался «Памяти Каталонии» за совершённые нами грехи, не будет больше никакого анархизма. Такая всё это глупость.
- Как распался? И вот так просто Вы расстаётесь с убеждением?
- Убеждения мои останутся при мне, однако же в наше время всё это тщетно. Бросьте глупости. Продолжим – «Сиерра-Морена» больше не даст нам такого шанса вовремя остановиться.
- Вы бредите! – вдруг заключил Глеб, раздосадованный таким решением Владимира. – Если мы не будем бороться, они просто-напросто нас найдут и не оставят мокрого места! Мы должны собраться с силами и нанести по ним контрольный удар. Как Вы не понимаете? Поднимем бунт, соберём народ, от особняка этого городничего и поместья проклятой Софьи Денисовны даже садов не оставим. Тогда они смогут понять. Нельзя просто так взять и бросить это дело. Вы слабый человек, Владимир, коль можете так поступить.
- Тише Вы! Нельзя здесь так говорить.
- Вы боитесь даже говорить! А говорить в наше время важно, понимаете?! Вы совсем не хотите отомстить им?
- О какой мести может идти речь? Мы не ради мести боролись, а ради свободы!
- За то, что сделали с домом Ангелины? За то, что сделали с Вашей сестрой? Посмотрите на дорогих Вам людей? А что с народом? Как они живут в пригородах? В нищете! Трудятся и получают гроши, пока ОНИ наживаются. В прямом и переносном смысле пьют в первую очередь нашу кровь! Я был в этом обществе, это подлые мрази.
- Замолчите!
- Это Вы замолчите и послушайте! Да спросите хоть свою сестру, она Вам в раз выдаст всё, что нам нужно знать. Разве Вы не хотите узнать причины? Сейчас Вас поддерживаем я и Дерябины, а, если Вы пошевелитесь, будет поддерживать всё свободное общество! Вы в конце концов клятву Матери Анархии давали, Владимир! Очнитесь!
Владимир покраснел, резко поднялся, но Глеб не позволил быть ему выше и сам встал с ним на равных. Они долго смотрели друг другу в глаза, пока граф наконец не сказал:
- Выпейте, - ставя рюмку прямо перед ним.
Владимир смотрел на него серьёзно, не проронив ни слова. Он опустился обратно на стул, залпом опрокинул рюмку и задумался. Так они и просидели в тишине несколько минут, пока дворянин наконец не сказал:
- Вы правы. Прежде всего я ничего не потеряю, поговорив с Натальей. Вот только скажите мне. Как Вы совершили это преступление? Зачем?
- Это не преступление. Дарья Алексеевна хотела погубить нас всех. Я выкупил серебряные пули у одного графа. Это уже не так важно.
- И много у Вас этих пуль?
- Достаточно. Но вот что интересно. Когда-то с большим трудом нам удалось достать совсем немного иона серебра, а граф этот за приличные деньги передал мне не один такой флакон.
Глеб вынул из кармана бутыль и подал его Владимиру.
- Берите, Вам он пригодится больше, я знаю. Вы поймите, от разговора этого Вы ничего не потеряете, но сидя сложа руки, Вы рискуете остаться без ничего совсем. Я приеду завтра вечером, и Вы мне скажите своё решение касаемо кружка.
Владимир взял бутылёк, с сомнением его рассмотрев, и наконец сунул руку в карман.
- Я не убийца, как Вы, даже не думайте, что прощу я Вам это так просто, однако за помощь сдавать не буду. Нет у нас больше с Вами никаких дел, Глеб Дмитриевич.
Наконец возвращался Владимир, свесив голову, печальный. Ангелина даже не встречала его, как раньше, только от чего-то сидела на кухне грустна, уставившись в окно и не проронив ни слова, словно призадумавшись, жалея о чём-то. Владимир уж было улыбнулся ей, списывая на то, что потрясло её это страшное событие, взял её руку, но Ангелина отпрянула.
- Доброй ночи, - выдавила она и бросилась прочь, стыдливо пряча лицо.
Владимиру не захотелось её остановить. Он списал всё на то, что она переволновалась, нервная после того большого пожара.
И вот он остался один, сев на скрипящий стул и прокручивая в руках бутылёк. Мучали его страшные сомнения.