Глава 5.4. Наказание
Утром в доме Софьи Денисовны было тихо, словно того бала с его ошеломительной новостью и не было. Она о чём-то перешёптывалась с Викторией Станиславовной касаемо дел, а Эдуард усиленно делал вид, что не хочет подслушивать, о чём они говорят, уставившись в окно. Помимо того, что Софья теперь, словно ребёнок, не желала с ним разговаривать, так теперь и к тому же скрывала от него все свои заботы в кружке. И это страшно раздражало – не иметь возможности её контролировать.
Демонстративно пофыркав, он вышел из комнаты и снова наткнулся на горничную, страшно на неё разозлившись. Он открыл рот, чтобы сорвать на неё свою злость, но девушка выглядела такой робкой, сжалась под его взглядом. Эдуард смягчился, обратив теперь своё внимание на бумагу в её руках.
- Что это у тебя?
- Письмо ведь, Эдуард Феодосьевич, - отвечала она, сжимая конверт ещё крепче.
- От кого? Дай мне его сюда.
- Илларион Феодосьевич велел же Софье Денисовне отнести...
- С чего бы он ей слал письма?! Дай сюда! – злость снова закипала в нём с каждым словом. Он выхватил из её рук письмо и пренебрежительным жестом велел удалиться.
- Софья Денисовна велела сообщить, как Наталья Владимировна проснётся, и лекаря звать...
- Вот и иди с этим к Софье Денисовне, не испытывай моё терпение.
Девушка поспешила юркнуть в приоткрытую дверь зала. Раскрыв чужое письмо, граф посмотрел на адресата и ужаснулся. Собственный брат его поддался лирике и, словно глупый мальчишка, изъяснялся перед той, кто не должна была этого увидеть и тем более обозлить этим расстройством Софью Денисовну. Но и не мог он не передать его прямо сейчас в руке Наталье, не мог допустить, чтобы осталось это неоговоренным; допустить, чтобы счастье собственного брата ускользало на его глазах из-за собственных амбиций.
Короткая надпись сообщала:
«Дорогая Софья Денисовна,
передайте ей, как это станет необходимо. Я должен был изъясниться».
Но это означало дважды разбить сердце леди. На том Эдуард и решил – оставит возле постели, а возьмёт его или нет получательница – решит судьба. Вот только не успел он подойти к лестнице, как услышал тихий разговор в коридоре: нежный поникший голос вопрошал почти в мольбе, пока ему отвечал звонкий, грубый.
- Слышала, Вы уезжаете, женитесь...
- Это правда, разве Вы не рады за меня?
В груди Натальи медленно скапливалась и разбухала злость на Иллариона.
- Как я могу не радоваться Вашему счастью? Вот только скажите мне, от чего Вы так поступили, посмеялись надо мной?
- Душа моя, никто и не думал над Вами смеяться! Поверьте, весь мир не крутится вокруг Вашей персоны.
- Вы ведь изъяснялись мне в любви, предлагали уехать с Вами в столицу, а вчера публично представили свою невесту. Когда всё успело так перемениться?
- Просто так вышло. Я ошибся в своих доводах касаемо Вас, но и ничего Вам не обещал. Более того Вы отказались от моего взаимовыгодного предложения сами. Больше медлить я не могу и счастлив, что новая супруга моя оказалась рядом в это непростое время.
Наталья поджала губы. Она бы хотела оскорбить его, выругаться, но промямлила лишь:
- Счастья Вам и... скатертью дорога, - добавила она невзначай.
- Благодарю, я обязательно пришлю Вам приглашение на свадьбу.
Наталья развернулась. Послышался хлопок двери. Насвистывая, Илларион вернулся в комнату напротив, словно разговор этот не доставил ему тягот.
Эдуард не издал ни звука. Как только в коридоре зазвенела тишина, он разорвал письмо и скомкал его части, бросив в камин. До вечера он хранил молчание и не решался ничего сказать. Софья по-прежнему злилась и не замечала его, гордо задрав свой нос, решая вопросы совершения трибунала над «Памяти Каталонии».
Перед самыми проводами граф решился и пришёл в комнату брата. Он смотрел, как тот собирает оставшиеся вещи, тщательно их упаковывает, а служанка старательно заворачивает одну из любимых картин отца, но не смел корить его за такой поступок. Неожиданно для себя, он заговорил:
- Не верю, что Вы так просто решили уехать.
Серьёзного до того лицо Иллариона просияло, он не ждал и капли интереса и печали того, кто в последние месяцы превратился в его врага.
- Вам правда интересно?
- Чистое любопытство.
- Отцовский дом хранит наши с Вами воспоминания, но за время здесь я понял. Всё это в прошлом, никогда у нас с Вами не будет как прежде. Мне и деньги Ваши не нужны. Софья Денисовна жития мне не даст, к тому же ещё тройка месяцев, и будет на сносях. Однако же если Вы хотите этого отъезда, и у Вас хватит совести – копейку на проживание в столицу Вы мне отправите. Понимаете, брат мой, здесь я обрёл новое начало – любовь. Её я не испытывал прежде и уеду вместе с ней.
- Так дорога Вам Ваша новая пассия? Где Вы только отыскали?
- Жениться – не значит любить, Вам ли не знать? Моя любовь уедет со мной только в моём же сердце. Этого мне достаточно. Есть вещи и обстоятельства важнее любви, хоть и несём мы её с трепетом.
- Я Вас не понимаю, поскольку женился и люблю не по расчёту.
- Только супруга Ваша холодна как лёд. А я уеду холостяком и останусь счастливым поистине. Счастья Вам, друг мой.
Эдуард помедлил и крепко обнял Иллариона, хлопнув его по спине.
- Свидимся.
Оба брата вышли из дома, распрощались, поцеловались в последний раз. Более никто с ними не вышел. Провожая взглядом бричку, Эдуард никак не мог отойти. Стоя посреди дороги, он размышлял о сказанном братом и наконец поднял глаза на окно комнаты Софьи Денисовны. Она наскоро задёрнула шторы и потушила свет. Чувство одиночества накрыло его с головой. Может это ощущал здесь непринятый ими Илларион?
Бричка остановилась на половине пути, около лесной чащи. Граф велел притормозить и вышел сам, осмотревшись. Чуть дальше он увидел знакомую фигуру и взял небольшой свёрток с собой, углубляясь всё дальше так, чтобы остались они незамеченными, без доли страха в своих жестах.
- Добрый вечер, мой дорогой друг! – произнёс Глеб и пожал крепко ему руку.
- Оставьте любезности, я уезжаю, - произнёс Илларион. Он протянул ему старую шкатулку, найденную в доме Софьи Алексеевны. – Больше нас ничего не связывает, даже «дружба».
Усмехаясь, Глеб взял из его рук предмет, открыл его и стал рассматривать содержимое. Глаза разбегались от количества иона серебра, разлитого по бутылочкам, и аккуратно прибранным пулям.
- Я уж думал, Вы не отдадите. Коль Ваша часть исполнена, надобно и мне потрудиться.
Протянув ему мешок с деньгами, Глеб спросил снова:
- Будете пересчитывать?
- Поверю, - простодушно произнёс Илларион. – Надеюсь, больше нам пересекаться будет незачем. Прощайте.
И он повернулся к нему спиной, направившись к бричке. Это конец его прибывания здесь и начало новой жизни в столицы. Пусть в самом деле он и не женится, но сделает всё возможное, чтобы отдать жизнь музыке, подобно другим не малоизвестным композиторам, оставив в прошлом свои обиды, прошлое, родных, любовь – всего этого и быть у него не могло. Такой уж он человек.
Но вот щелчок. Пуля пронзила грудь насквозь. Глеб выстрелил прямо ему в спину и смотрел, как тело графа падает на землю. Но он был равнодушен к этой смерти. Так и умер талантливый никому неизвестный музыкант в лесной глуши от собственной жадности.
Медленной поступью, Глеб обошёл лужу крови и поднял с земли мешок, прибирая обратно под шинель. Брезгливо окинув тело взглядом, он убедился, что больше собеседник его не дышит. Довольный собой, он развернулся, насвистывая незамысловатую мелодию, и направился в противоположную сторону, на выход из чащи. А на тротуаре его уже ждала Дарья Алексеевна.
- Добрый вечер, Глеб Дмитриевич, я принесла Вам то, что Вы у меня просили, - проговорила она вежливо.
- Когда ж Вы оставите эти любезности? – спросил Глеб, принимая от неё стопку бумаг.
- Будьте бдительны. Обсудим на собрании время есть.
- Как письмо? Кто посмел?
- Отправитель не подписался. По крайней мере Софья Денисовна вчера этого не озвучила. Мне пора, иначе нас здесь заметят.
И торопливая Дарья зашагала прочь. Но кто посмел? Илларион обо всём догадался? Наталья их сдала? Нет, предателя нужно искать теперь среди своих.
Дарья засеменила прочь от Глеба, так и оставив его около чащи с бумагами в руках. Как только она повернула за угол, её кто-то ухватил за локоть и потянул на себя. Прижав к стене несчастную и склонившись над ней, роняя рыжие локоны, Лизавета смотрела на неё в упор.
- Что Вы здесь делали? Объяснитесь, Дарья Алексеевна!
- Вы что следили за мной?
- Сначала ответьте на мой вопрос: Вы с ними заодно?! Никогда в это не поверю!
- Не кричите, Вам я всё объясню, как придёт время.
- Объясните сейчас!
- Просто обождите.
- Я жду своих объяснений! Или мне сейчас же пойти к Софье Денисовне и сообщить, что это Вы помогали им всё это время!
- А Вы здесь на кой чёрт?!
- Гуляю!
- А может это Вы заодно с анархистами?
- Не смейте! - разгорячившись, Лизавета отпустила её и скрестила руки на груди, но наконец вдруг помрачнела, усмиряя свой пыл.
- Я хотела увидеть брата и узнать, правда ли он замешан в этом деле. Не более. Теперь и Вы обязаны мне открыться. Это Вы пишите эти письма?
- С чего Вы взяли?
- Вы разговаривали с Глебом так просто, Вашего имени не было в списке прочих. Это Вы всё передаёте нам? Но зачем?
- Послушайте, мне всё равно, что будет с «Сиеррой-Мореной», ради неё я не подставлюсь. Однако же «Памяти Каталонии» зашли слишком далеко, проявив своё невежество к Виктории Станиславовне и уважаемому нашему городничему. Такое простить я им не могу.
- Так Вы это всё ради Виктории?
- От части. Пообещайте мне, что если что-то пойдёт не так, Вы её поддержите.
- Какие могут быть просьбы! Но я не допущу, чтобы Вы пострадали. В ближайшее время признайтесь во всём Софье Денисовне, она убережёт Вас.
- Не смешите меня. Она хоть и справедливая, но жестокая, особенно для предателей. Я не буду носить своей головы.
- Мне страшно за вас, страшно за Глеба. Я не хочу, чтобы всё было ТАК! – истерично произнесла Лизавета, топнув ногой.
Дарья взяла её за руки, нежно огладив их большими пальцами.
- Всё будет так, как должно быть. Я отвечаю за то, что делаю, - заверила она её, посмотрев ей в глаза. – Мы вытащим Вашего брата.
И Лизавета снова заплакала навзрыд, обнимая Дарью Алексеевну. Так Дарья и сопровождала свою спутницу до самого её дома, уводя дальше от части, дабы её ребяческой души это не касалось.