Глава 47. Козыри в рукаве
Злость всегда жила где-то в грязных дальних углах моего подсознания, вспыхивая, как бензиновая лужа от неосторожно брошенной спички. Не предупреждая о визите, она жгла на своём пути остальные эмоции, подминая разум, зубами вгрызаясь в последние куски силы воли, сдерживающей её в кандалах подальше от глаз людских.
Злость появлялась по поводу и без, замеченная ещё в моём мальстве родителями, не предавшими должного значения моей незваной подруге. Но когда, почти тринадцать лет назад, кости на носу голубоглазого кучерявого мальчишки хрустнули от напора моего девчачьего кулака, стало ясно — по большинству поступки идут вперёд ума.
Что ж, похоже, моё сердце было очень злым, если не найти к нему подход.
Нет, я никогда не скалила зубы на первого встречного. Подобную реакцию нужно было заслужить. Это тоже сродни таланту — выуживать из людей гнев по щелчку пальцев.
Так уж вышло, что для меня нашёлся и ключик, и антагонист. Картер с поразительной скоростью научился, что нужно сказать и куда нажать, чтобы ярость потухла, оставив после себя словно лишь запах гари и дымный след в груди. Со временем я разучилась на него злиться и это стало моей слабостью, которую необходимо было беречь от раскрытия остальному миру. Ахиллесовой пятой для собственной паранойи, что когда-нибудь его заберут и отнимут.
Вот только прошёл год, пять, десять, а Картер никуда не девался, всегда оставаясь рядом, готовый примчаться по первому зову, во сколько ни позвони, откуда ни вытащи. За него и его верность я готова была пожертвовать жизнью, лишь бы он навсегда застрял рядом. Лишь бы нутро продолжало тянуть невидимой нитью, подвязанной под рёбра. Зазвенит от натяжения — и на той стороне обязательно о тебе думают.
Если на земле существовал Бог или Судьба, у них пресквернейшее чувство юмора. Ведь это я сама его отвергла, побоявшись идти дальше.
Я глядела на Грейвса остекленевшими глазами, смаргивая с ресниц слёзы. Вот и сейчас злость, мгновение назад сжимавшая плечи, рухнула вниз грудой режущих осколков, но боль уже не чувствовалась. Не физическая.
Но не устала ли ты плакать, Лайза? Не устала ли впустую тратить кислород и солёную воду, воя навзрыд о собственном несчастье, когда тебе же и предстояло разгребать дерьмо, не имея при себе лопаты? Не противно ли от слабости и жалости, потому что ничего другого ты ещё не заслужила? Ничему не научилась?
— Нет! — Выкрикнула я в тишину леса, будто ставя точку в споре с собой.
Картер вопросительно выгнул бровь, тронув меня за плечо, и я дёрнула им чуть сильнее, чем следовало. Ладонь упала и больше не пыталась коснуться ещё.
— Прости. Зачем ты это сделал?
— Потому что знал, что рано или поздно Нику нужно будет рассказать. Мне показалось, что глупо, если он действительно не имел понятия, кто его жена, дочь и сын. Не могла же твоя мать столько лет от него всё скрывать?
Не могла? Я уже не знала, в чём быть уверенной, а что подвергать сомнению. Мама за всё детство ни разу не обмолвилась и словечком о природе своей сущности и что это клеймо может передаться и нам с Майком. Даже на смертном одре не потрудилась рассказать. Знали ли мы её хоть немного?
— Изз, отец в курсе о тебе и Майкле. Он может помочь, — взгляд Карта тёмный и тёплый, будто смущённый от своей же выходки, — нам нужно к нему.
Картер прав, но к отцу мы спешили не сколько за новой перспективой ответов, столько в надежде, что его ещё не настигла беда.
В голове даже не успевали формироваться картинки худшего исхода — воображение как зажевало плёнку, выплёвывая кусками предположения. Я старательно убеждала себя в том, что трогать Ника Майку ни к чему — отец обычный человек и не принёс бы ему никакой пользы или помощи. Но ведь брат не стушевался расправиться со стольким количеством невинных людей, включая своих близких друзей. А значит, что ему ничего не стоило использовать отца как бездушный инструмент воздействия на меня.
Но какую угрозу я представляла? Хрупкая глупая девчонка, так и не разобравшаяся со своей силой, не научившаяся её применять. Не спасшая никого, не отдавшая ничего взамен. Что я могла?
Хотя бы попытаться спасти отца и понять, что за ужасающий мерзкий план зрел в голове брата. Голову свою положить на отсечение, но прекратить бессмысленные смерти ради ничего. Иначе какой смысл стоять и смотреть?
Какой смысл быть?
— Привет, мартышка! Какими судьбами? — Отец говорил протяжно и расслабленно, накручивая на локоть толстую корабельную верёвку. Я кинулась в его объятия, спеша осознать, что он передо мной, целый и невредимый, живой, тёплый. В горле заново встал колючий ком, никак не падающий обратно вниз.
Грубая ткань фланелевой рубашки, застиранной и заношенной временем. Непричёсанные волосы цвета золотящейся на солнце пшеницы — на пару тонов светлее моих, но такие же непослушно вьющиеся. Дешёвые тяжёлые ботинки из Таргета, видавшие уже далеко не первый сезон. Потёртые синие джинсы, к шлице привязана бандана, служившая подспорьем для испачканных в моторном масле рук.
Такой родной и настоящий, что сразу и не поверишь. Мне хотелось вцепиться в него обеими руками и, закрыв глаза, не отпускать, пока мир не вернётся обратно в свою катушку. Отец сжал меня в ответ, грудно хохоча, и покачал из стороны в сторону за плечи словно маленькую, опустив на устеленную листвой жухлую траву.
Где-то на закорках, лениво перекатывая камни, шумела холодная река Спокан, после пузатого водоёма, где и располагалась лодочная станция, вновь сужающаяся и бегущая в сторону городской дамбы. С берега пахло свежестью, сосновыми ветками и спокойствием. Казалось, здесь заканчивались все беды и начиналась простая непритязательная жизнь — но кому, как не мне, стало известно, сколь обманчиво бывает впечатление.
Николас перевёл взгляд с меня на Картера, затем — на приехавших с нами Оуэна, Мисту и Джека. На каждом задержался не больше секунды, но смотрел насквозь, до мелкой косточки понимая каждого. Снова вернулся к Грейвсу. Тот молча кивнул в сторону сторожевого домика. Отец мгновенно почернел словно туча, но, не произнеся ни слова, двинулся к двери, пропуская нас всех вперед.
Мы упали кто куда — стульев оказалось всего два, переживших не один десяток лет, поэтому на них усадили меня и Мисту. Справа прямо в стопку свёрнутых сетей и тряпок свалился Оуэн, ещё поодаль от него на деревянный ящик с инструментами сели Джек и Кэтрин. Картер остался стоять у двери, сложив руки на груди.
Примерно секунд с десять в крохотной комнашутке, не встречавшейся с уборкой и ремонтом по меньшей мере годков пятнадцать, висела гробовая тишина, прерывавшаяся лишь едва различимым поскрипыванием ставень от октябрьского ветра. Первым голос подал Карт.
— Мистер Даркер, нам...
— Ник, — коротко прервал его отец. Уголок его губ сделал секундный кривой реверанс.
Картер усмехнулся, кивнул и продолжил.
— Ник, нам нужно ещё кое о чём поговорить. Вы имеете право воспринять всё, что мы скажем, за глупость или шутку, но любой из нас готов подтвердить правдивость своих слов.
— Пожалуй, в этом нет необходимости. Косяк в гостиной всё ещё помнит твои когти.
Я с удивлением посмотрела сначала на отца, затем на друга, и оба небрежно вскинули плечами, как будто за их разговоров не скрывалось ничего, что мне стоило бы знать.
Что ж, тенденция вытягивать информацию раскалёнными тисками у нас, похоже, передаётся по наследству.
— Я всё ещё вас слушаю, — отец полусел на стол, где лежал лодочный журнал учёта, страницы которого чудно волнились из-за влаги. В одном из таких ещё наверняка сохранились мои старые каракули цветастыми фломастерами.
Я с шумом выдохнула через ноздри и подняла на него глаза.
— Как много Картер успел тебе рассказать? — вопрос прозвучал чужим для меня голосом.
Николас едва-едва улыбался — я знала, что эта улыбка точно предназначалась мне, успокаивающая и нежная, не различимая для остальных. У отца был чудесный талант рассеивать вокруг себя эмоциональный шторм.
Забавно, как неосознанно у меня в рукаве было как минимум двое таких людей.
— Открыл с другой стороны картину, кем была мама, Изз. Я безумно виноват перед тобой —перед вами с Майклом, — в глазах отца в тот момент сквозила такая явная печаль, что от неё хотелось спрятаться под одеяло, — что мы так многого вам не рассказали, пока ещё было время. Дело в том, что Мара верила, что проклятье передаётся через поколение. Так было всегда. В её роду волчья кровь проявилась у её бабушки и лишь потом у неё самой. И у нас тогда уже был Майкл, который рос как обычный ребёнок. В его тринадцать, когда способности появились у Марисы, ничего не произошло, потом родилась ты и мы наконец убедились, что вы оба этого не унаследовали. Но когда стали пропадать люди, а потом пришёл Картер и рассказал, что происходит, я понял, как мы ошибались.
Хотелось хватать воздух ртом от возмущения. Произнесённые отцом слова наотрез отказывались укладываться в голове, предпочитая кружить и биться по черепной коробке, не давая сложить и двух слов.
Я вскочила, не в силах унять дрожь во всём теле, колотящемся как на холоде.
— И вы всерьёз решили, что раз ничего не произошло, то можно расслабиться? Вы завели детей, зная, на какие беды можете их обречь? Ты хоть подозревал, что со мной творилось в первое превращение? Если ты всё знал, то почему не был рядом, почему рядом были только они? — я вскинула руку, показывая на ребят, собравшихся позади меня, — ты хоть знал, как я боялась тебе хоть что-то рассказать?
Горечь, возмущение и гнев смешивались внутри в столь клокочущий коктейль, что только его подожди — и он опалит ладони до мяса.
— Ты должен был мне помочь! Предупредить ещё до того, как мы вернулись домой! До смерти мамы!
— Лайза! — крикнул было отец, сделав шаг ко мне, но я предупредительно выставила руки вперёд. Он замер, не решаясь продолжить путь.
— Нет. Не смей извиняться и делать вид, будто всё сложилось так, как и должно быть. Сейчас ты просто обязан сделать всё, чтобы помочь мне остановить Майкла от ещё большего количества смертей. А потом мы вместе подумаем, как можно искупить низость и безответственность родителей, которыми вы назвались.
Я не узнавала ту девчонку, что произнесла эти слова. Она звучала зло и твёрдо, будто готова была в любое мгновение предать анафеме даже собственного отца. Она выглядела выше и увереннее, чем казалась раньше. Но в то же время в её глазах, потерявшись весь задор и зелень, окончательно пропала искра, до этого теплившаяся в радужках оттенка полыни.
Я медленно сползала вниз по нутру самой себя, осознавая, в сколь многих вещах заблуждалась. И мне было до одури страшно продолжать вести эту игру без шанса на победу.
Николас так и стоял на месте, не отводя от меня взгляда. Затем словно на недолгий миг потерялся, как если бы хотел вспомнить нечто давно забытое, закинутое в дальний ящик памяти, после чего медленно "выплыл" обратно.
— Кажется, я знаю, к кому мы можем обратиться.
— Меня ещё ждут сюрпризы?
Маленькая горячая ладошка легла на моё плечо. Я повернула голову. Кончик носа защекотали белоснежные тугие кудри. Миста.
— Нет, этих людей ты знаешь. Мы поедем к Фриде и Эверетту.
— К тёте Фриде? В Бойсе? А она каким боком может нам помочь?
— Рассказать об их семье больше, чем знаю я.
— Бойсе, говорите?
Впервые с момента приезда я вспомнила о существовании Оуэна, вставшего из своего угла. Он кривовато усмехнулся и засунул руки в карманы куртки.
— Знакомый город? — спросил отец, направляясь к выходу.
— Родина.