По ту сторону

Воздух на улице был донельзя морозный даже для начала октября — вылетал изо рта пушистыми клубочками, теряясь в ночном влажном тумане. Температура неумолимо клонилась к нулю, оставляя белёсые отпечатки на засыпающей пожухлой траве, выкручивая уже почти полностью оголившиеся ветки клёнов и осин. Под ногами хрустела рыхлая земля, и этот пронзительный треск, полная противоположность спокойствию дремлющего леса, отзывался в ушах тревожным набатом. Норовило вздрогнуть и поёжиться, но меньше всего хотелось показывать даже такую слабость Оуэну.

Я так боялась поговорить с ним и впустить в своё сердце, поведать, что чёрным сгустком клубится в голове, что скорее согласилась бы засунуть руку в огонь по самый локоть. Когда та Лайза, которая жила во мне долгие годы до этого — идущая напролом, бойкая, в кровь разбивающая лоб за свои интересы — успела спрятаться столь глубоко, что и след простыл?

— Идёшь? — Его голос, вкрадчивый, но чересчур аккуратный, прозвучал громче собственных мыслей. Я моргнула, повернувшись к Ингрему, на мгновение сжав кулаки так сильно, что ногти с болью пронзили нутро ладоней, и, коротко кивнув, нырнула в машину, в тот миг больше всего надеясь, что путь пройдёт в гробовой тишине.

И только я позволила себе расслабиться, с содроганием вслушиваясь в ритмичное тёплое дыхание рядом, внимательно наблюдая, как легко и отточено танцуют его руки от коробки передач к рулю, как сердце рухнуло в желудок — ровно за миг до того, как Оуэн заговорил.

— Тебе нужно бояться не меня или что я подумаю, а того, куда ты сама себя заведёшь.

Взгляд — как всегда пронзительный, и среди толпы людей с титаническим трудом выдерживаемый — выжигал во мне огромную дыру через зеркало заднего вида. Казалось, что если я прямо сейчас на него повернусь, то салон автомобиля просто лопнет от нарастающего напряжения. 

Что я могла ответить? Стоило ли вообще отвечать? Оуэн будто наперёд знал всё ответы — какие слова я подберу, в какую сторону повернусь, как заломлю руки. Будто предугадывал всё заранее, но при этом лишь терпеливо ждал, чтобы убедиться — сыграет ли ставка на сей раз.

Мне всегда хотелось быть такой же. Уметь читать людей как открытые книги, переворачивать души страница за страницей, натягивать струны и останавливаться ровно тогда, когда они уже вот-вот лопнут. Наслаждаться собственной властью — такой маленькой и незначительной и колоссальной одновременно. Таким, как он, открыты все дороги мира, выбирай какая вздумается и везде будешь лучшим, и неважно, какой это был бы путь, прислушайся ты к голове или сердцу.

Он держал себя в холоде, но дважды я уже прикоснулась к тому пожару, что искрится у него внутри, и до сих пор боялась обжечься. Но мне так хотелось знать, что он думает, теплилось ли хоть что-нибудь в груди, когда я была рядом — и одновременно становилось ужасно страшно столкнуться с правдой. Потому что она запутала или разбила бы меня ещё больше.

— Ты можешь считать тот свой приезд ошибкой, но это был крик о помощи. Ты запуталась, Лайза, и жаждешь, чтобы кто-то принял решение за тебя. Но никто не подскажет тебе правильный курс, пока ты не найдёшь ответ в себе сама.

— Легко говорить, когда думаешь, что всё обо мне знаешь. Оуэн, ты понятия не имеешь, кто я и что я сейчас чувствую.

Его губы скривились в ухмылке, на долю секунды дрогнувшей в болезненно-грустном спазме.

— Ты — маленькая одинокая девочка, которая обделена заботой и вниманием, потому что всегда находился кто-то, кому это было нужнее. Ты всё ещё любишь Картера и надеешься, что это взаимно — здесь ты права, но так же ты знаешь, что на одной любви далеко не уедешь, именно поэтому ты бросила его, когда твоя мать заболела. Ты побоялась брать на себя ответственность за чувства ещё одного человека, не зная, как справиться со своими. А теперь так жаждешь ему признаться в надежде, что один разговор всё исправит. А ещё ты расплылась, потеряла форму как пластилин, когда ещё кто-то смог найти к тебе подход, с первого раза подобрав ключик. Отозвалась, побежала в ответ, как только к тебе протянули руки. Встала меж двух огней, потерялась и не хочешь ничего решать, потому что решения — это ответственность. А она пугает тебя ещё больше, чем тот факт, что мне даже разговаривать с тобой бы не пришлось, чтобы тебя узнать. Лайза, если ты перестанешь заполнять внутреннюю пустоту чем попало, она заполнится чем надо.

Мир, некогда рухнувший на осколки, завибрировал и задрожал, стряхивая с застаревших шрамов напускное спокойствие и пыль. Открыл старые раны, с былым задором отозвавшиеся щемящей болью. Разорвались наспех сделанные безразличием к себе уродливые швы, выпустив наружу кровь, горящим бензином заструившуюся по корже.

Оуэн в бесчисленный раз выставлял меня перед собственным отражением, устраивая агоническую очную ставку с самой собой. Но теперь бежать было некуда — ни спрятаться за учёбой, ни убежать за дверь, ни скрыться за чужими проблемами.

Но как же чертовски тяжело вылезать из тонкой хрупкой скорлупы, когда кучу лет носишь титановую броню. 

— Я люблю его и не могу смотреть, как он счастлив с Кэтрин.

— Он не счастлив.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это видят все и даже сам Картер. Он тоже бегает от себя, ждёт у моря погоды. Но никто из вас не рискнёт стать штормом в жизни другого.

И мне бы радоваться, услышав заветное, но почему от этих слов стало ещё горьче и больнее?

Автомобиль остановился на окраине квартала коттеджей, одинаковых кирпичных близнецов, не мигающими стеклянными глазами смотрящими в пустоту, ловящими блики отражений янтарно-жёлтого света уличных фонарей. Обойдя машину, я замерла, остановившись у водительской двери. 

Лицо Оуэна возникло в миллиметре у моего, почти коснувшись кончиком носа. Леденящая волна, скатившаяся с головы, к пяткам набрала уже одиннадцать баллов из девяти возможных, забрав с собой в никуда критически важную способность дышать. Я боялась поднять на него глаза, уже заранее знав, с чем в них столкнусь.

Он дотронулся до шеи пальцами и у меня окончательно замерло дыхание. Пульс отдался в висках, пробрало до самых глубоких костей, электрическим жарким импульсом отразившись в каждой клеточке тела. Казалось, ещё одно прикосновение и я исчезну. 

И как же страшно было осознавать, что я как сумасшедшая жаждала его касаний, хотя сердце рвалось на части от любви не к нему. И ещё ужаснее было понять, что я всё-таки влюблена.

Его губы сорвались на вздохе в мгновении от моего уха, мягко и тепло мазнув по щеке, а затем остановились на моих, подбираясь к поцелую протяжно и долго. Оуэн каждый раз целовал по разному, но каждый раз заставлял цепенеть в сверкающем блаженстве, на миг забывая о всех и о всём. Может быть, если бы мы никогда не прекращали целоваться, я бы и не волновалась ни о чём другом?

Нежно, но граничаще с тяжестью без вариантов отступления. Лопатки вжались в угол автомобильной крыши, встретив холод металла. Его язык влажно тронул нижнюю губу, лаская и пробуя на вкус, сменился на прикусившие её зубы. Я молила всех существующих и выдуманных богов, чтобы стон не сорвался с мыслей, но звучный выдох вылетел из груди, отпечатавшись довольной улыбкой на его лице.

— Я уже знаю ответ, но хочу взять с тебя одно лишь обещание. Обещай мне, принцесса, что перестанешь мучить нас обоих и вскоре наконец уйдёшь к нему.

И я тоже знала ответ. И знала, что многое могла бы пообещать, но и эта просьба оказалась слишком тяжела.

— Обещаю, — сказала я, пустая и тихая, когда второй поцелуй, сухой, официальный и короткий, уже перестал чувствоваться на коже.

В ту ночь я больше не могла давать обещаний и не сдерживать слово. Мне нужно было только ещё немного времени. Только сегодня. Только...

— Только заберём Руби и узнаем, что с Майклом, и вернёмся к ребятам. Клянусь, что больше не буду тебя целовать.

— С этим обещанием ты уже не справился.

— Как и ты.