Голос под грифоном

22 года спустя.

Дом Милосердия святой Агаты. Брашов.

Виола знала, как пахнет зима в приюте. Не снегом - холодной капустой, сырой соломой и плесенью, что просачивалась в каменные стены, как воспоминания о ком-то забытом. Запах старой нищеты.

Девочка с детства жила в Доме Милосердия, где дети появлялись чаще, чем исчезали. Монахини не говорили «сирота». Они называли их «Божьими детьми», но Виола давно поняла, что Бог слишком занят, чтобы обернуться в её сторону.
Она не знала своих родителей. Только в редких снах - лица, которые ускользали, как пар от дыхания в морозное утро. Тёплые руки, женский голос, чья интонация тревожила душу, словно забытую песню.

Сейчас ей было двадцать два. Слишком взрослая, чтобы оставаться под опекой приюта, но слишком бедная, чтобы уйти в мир. Женщина без фамилии, без имени рода, без приданого.
Её собирались выдать замуж за конюха при монастыре - мужчину с тяжёлыми руками и жирным прищуром. Он давно смотрел на неё как на товар на базаре. Мать-настоятельница говорила, что это "божья воля", а Виола молчала, сжимая губы, чтобы не сказать кощунственное.

Но внутри неё жила песня.
Не та, что пели монашки на вечерне, и не та, что выворачивала душу на похоронах. Настоящая, высокая, глубокая. Оперная. Голос у неё был редкий - звонкий, как серебряный колокол, с густотой смолы. При любой возможности, она мчалась под свой дуб, чтобы петь для своих зрителей. Только тогда она чувствовала себя живой.

Лес, ещё влажный после утреннего тумана, хранил тишину. Сквозь кроны пробивались тонкие лучи света, ложась золотыми дорожками на траву. Виола шла осторожно, босые ступни касались земли легко, будто боясь потревожить покой леса. В руке - корзинка, в ней - пара ягод, собранных на показ. На самом деле, она направлялась в своё укромное место - небольшой холм под разлапистым дубом. Там, как всегда, её ждали зрители: цветы, мох, камни, выложенные полукругом.

Она опустилась на колени, поправила юбку и с замиранием сердца вздохнула. Потом закрыла глаза и начала петь - старинную арию, слышанную когда-то от странствующего барда. Голос её был чист, глубок, странно взрослый для девушки с крестьянскими руками. Ноты, обволакивая пространство, рассыпались между ветвями и, казалось, пронизывали сам воздух.

В это же время, чуть дальше, в лесу, мужчина, уже готовившийся утолить жажду, замер. Голос. Он ударил по нему, как давно забытое чувство - не боль, но почти. Нечто хрупкое и невозможное, от чего внутри зазвенел лёд. Он бросил свою жертву, даже не добив, и, не касаясь земли, стремительно направился туда, где чувствовал эту вибрацию.

Он остановился за стволом. Там, под дубом, стояла она - тёмноволосая девушка с корзиной, которая кланялась траве, разговаривала с цветами, благодарила камни. Безумие? Или что-то большее? Вальдемар не сразу понял, что задержал дыхание. В этой нелепой сцене было нечто первозданное. Живое.

Он сделал шаг вперёд. И ещё.

- Должен признать, мадемуазель, публика у вас молчаливая... но явно восхищённая, - раздался его голос, как раскат грома.

Виола резко обернулась, сердце забилось чаще. Перед ней стоял мужчина, высокий, в тёмном плаще, с тростью. Лицо бледное, но изящное, взгляд... странный.

- Кто вы? - спросила она, отступая на шаг, но не пряча страха.

- Прохожий, очарованный голосом сирены, - он наклонил голову. - Вы поёте, как будто сама ночь дала вам свой голос.

- Я... не должна была здесь быть. - Она сжала корзинку. - Мне пора.

- Печально. И всё же - спасибо за концерт. - Его взгляд скользнул по ней, изучающий, хищный. - надеюсь в следующий раз вы споете мне лично.

Она бросила на него долгий, настороженный взгляд. Потом развернулась и поспешила прочь.

Он не стал её останавливать. Только смотрел, пока её фигура не скрылась среди деревьев. А потом тихо прошептал:

- Интересно…

Её дразнили. "Гордая певичка", "Соловей без крыльев".
Но она не спорила. Лучше быть певицей в мечте, чем женой мясника в реальности.

На заднем дворе приюта, под облупленной стеной, где вечно сквозило, Виола мыла бельё. Руки горели от холодной воды, пальцы замерзали, но она не жаловалась - привычка.

- Гляньте-ка, - раздался визгливый голос за спиной. - Наша княгиня опять в облаках витает. Наверное, на сцене Оперы в Вене себе платье примеряет?

Это была Дорка - круглолицая девка с жирными косами, которых у неё было две, как у кукол. Она всегда сбивалась в стаю с другими девками, как сороки.

- Оставь её, - фыркнула Марта, высокая, сутулая, с серыми глазами. - Пусть поёт. Мужики любят, когда бабы не умом берут, а голосом. Может, за песни её конюх и возьмёт. Ха!

- Он бы её и без песен взял, - проворковала третья, Маня. - Так смотрит, будто бы корову на рынке выбирает. Только корова, может, и поумнее будет.

Виола не обернулась. Она знала: чем меньше реагируешь - тем быстрее отстанут. Но внутри всё жгло. Боль и унижение, знакомые, как родимые пятна.

- Знаешь, кто поёт в этом доме, Виола? - продолжила Дорка, подходя ближе. - Больные. Сумасшедшие. Бабы перед смертью. Вот и ты поёшь. Может, тебя чёрт метит?

Виола выпрямилась. Спина была прямая, как у графини. Вода стекала по запястьям, но в её глазах не было ни слёз, ни страха.

- Если меня метит кто-то, Дорка, то не чёрт. А что-то гораздо выше тебя, - тихо сказала она. - Ты бы и не услышала, даже если бы голос сам спустился с неба.

Девки замерли. Это была не ругань - это было унижение.

- Зазнайка, - буркнула Марта, отводя взгляд.
- Посмотрим, как ты запоёшь, когда за тебя руку с ножищей попросят, - шепнула Маня, уходя.

Они разошлись, как стая, разогнанная ветром.

Виола стояла одна, рядом с тазом воды, в которой плыло белое бельё и отражались куски серого неба.

Она не плакала. Но сжала крест на груди так крепко, что тот впился в ладонь.
Иногда, перед сном, она рассматривала свой кулон - старый крест на потемневшей цепочке. Единственное, что нашли с ней в пелёнках. На нём была выгравирована странная буква - «V». Виола считала, что это знак деда, которого, как говорили, звали Верон. Но имя было не написано - только буква.
Иногда ей казалось, что крест дрожит, когда она поёт. Словно отзывается.

И всё чаще её стали мучить сны.
Кровь. Вороны. Мужчина в чёрном. Женщина с белыми волосами и глазами цвета угля. Дом, в котором она никогда не была, но знала каждый угол. Детские голоса. Пламя. И ужас.

Она просыпалась в холодном поту, с болью в груди, будто сердце не могло вынести того, что увидело. Но это было лишь сном.
До поры.

Одним утром монахиня разбудила Виолу, сообщив что прибыл её жених. Эта новость радости не принесла.

В комнату, пахнущую засохшими травами и дешёвыми свечами, вошёл он - Констан, сын кузнеца, широкий в плечах, с красными руками и тяжёлым взглядом. Окинул Розалию прищуром.

- Вот она, - сказала монахиня выпрямившись. - Покладистая, работящая.

Виола молчала. Её глаза, тёмные, как озеро в ненастье, встретились с глазами Констана.

- Слышал, ты любишь песни распевать, - усмехнулся он, присаживаясь за стол. - Ну, споёшь мне потом, когда детей нянчить будешь. Пять хочу. Мальчишек, чтобы были моими копиями. - Он снова прошёлся по ней липким взглядом. - Ты выглядишь как труп, надо тебя откормить.

Он жевал слова, как сено, и каждое из них отдавало тяжестью.

Виола всё ещё молчала. Потом - спокойно, чётко:

- Я не лошадь, чтобы меня вести под уздцы. И не буду я вам женой.

Констан нахмурился. В его глазах промелькнула злость, как молния в ночном небе.

-Так вот что - на свадьбе, может, и рот закроешь. А не закроешь - я тебя быстро научу молчать. Плетью. Слабоумие у тебя пройдёт.

Монахиня воскликнула.

- Виола! Не вздумай перечить. Назначено - значит, будет!

Виола сжала кулаки, но промолчала. Её лицо будто закаменело.

Позже, в своей комнате:
Она сидела у окна, держа в руке старый медальон - крест с буквой «В». Она ещё не знала, как он изменит её судьбу. Но уже тогда в её сердце родилось решение: Я не стану ничьей собственностью. Лучше в лес. Лучше смерть, чем жизнь с этим гадким конюхом. Встав на ноги, она направилась в город, возможно найдётся тот кто будет готов дать ей работу.

Брашов - достаточно большой город, яркий, живой - всё как нужно. Проходя мимо разных прилавок, девушка забрела к аптеке, на ней была вывеска "требуется помощник"

- Как удачно! - обрадовалась Виола. Лавка аптекаря пахла сушёными цветами, горькими мазями и чем-то почти забытым - заботой.

- Мы сегодня закрыты, - раздался спокойный мужской голос.

- Я не за лекарством. Я за работой, - ответила она, не поднимая взгляда.

Из полутени вышел мужчина лет тридцати, с усталым, но чистым лицом. Он снял очки, окинул её внимательным взглядом.

- Удивительно, обычно девушки твоих лет дома сидят и не занимаются подобной деятельностью.

- Я из монастыря. Мне очень нужна работа, прошу, не отправляйте обратно, я стану самым прилежным помощником!

- Как тебя зовут?

- Виола

Он кивнул.

- Теодор. Можешь начать завтра. Уборка, перетирка трав, сортировка. Руки у тебя - не праздные, вижу.

- Спасибо.

Она уже собралась выйти, но он добавил:

- Ты не похожа на тех, кто просит. Скорее - на тех, кто отнимает у судьбы. Это редко. - Он усмехнулся, чуть грустно.

- До завтра, Теодор!

Счастливая девушка шла обратно, готовясь попрощаться с монастырем и конюхом навсегда, но не заметив, она врезалась в мужчину.

- Моя невеста сама ко мне пришла? - Это был конюх, от него пахло потом и грязью. Виола сделала два шага назад и заметила на заборе вóрона, его нахождение здесь необычно, но в данный момент её это не волновало.

- Я не твоя невеста, конюх. - Гордясь собой ответила ему. Мужчины рядом начали смеяться над конюхом, он оглянулся и сильно разозлился.
- Вздумала меня позорить? Глупая девка. - Мужчина силой взял девушку и усадил на коня. - Не смей меня трогать! - кричала она, на что он влепил ей пощёчину. Никто на это внимания не обратил, дева истерит - значит нужно усмирить. Они вдвоём помчались к монастырю. Увидев их двоих монахиня от непонимания что происходит раскрыла рот.

- Свадьбу играем завтра утром, подготовьте её. - уже сидя за столом конюх дал понять ей что будет так как он сказал. - Ты и так меня опозорила сегодня, завтра же выпорю. - Конюх ушёл. Виола побежала в свою комнату не слушая что кричали вслед монахини. Она проплакала до самой ночи сидя у окна.

Ночь опустилась на приют тяжёлым покрывалом. Ветер завывал в щелях окон, где-то вдалеке глухо хлопала ставня. Всё спало. Виола уснула обнимая себя.

Проснувшись утром, она, будто на похороны, начала собираться, лицо её было бедным и опухшим от слёз. Заплетя косу, Виола направилась в молельную комнату.
- Всевышний, прошу, - её рука сжала крест деда на груди. - отмени свадьбу, прошу тебя. - Она знала что он её не услышит, ни одну её мольбу он не слышал.

Запах затхлой каши, скрип половиц и приглушённый шёпот. Девочки сидят на своих местах, но сегодня всё не так - взгляды, странно долгие, липкие, обжигающие.

Виола только что вошла, лицо ещё бледное от дурного сна. Она медленно направляется к своему месту, но чувствует: что-то случилось.

Из угла слышится всхлип. Кто-то вытирает глаза. Стол замолкает, как только она садится.

Сестра Агата, всегда строгая и сухая, вдруг подходит к ней неестественно мягко.

- Виола, - говорит она тихо, - мне нужно с тобой поговорить. Пойдём.

Она встаёт, чувствуя, как затылком ей прожигают взгляды. За дверью — тишина, запах свечного воска и холод.

Сестра Агата закрывает дверь, кладёт руки на стол.

- Это... про конюха. Его нашли у реки. Тело... - она сглатывает, - сильно повреждено. Никто не знает, что случилось.

У Виолы темнеет в глазах. Она делает шаг назад.

- Как?.. Когда?..

- Поздно ночью. Лошадь вернулась одна.

Тишина. Только треск свечи.

- Я... - губы Розалии дрожат, - я его видела вчера. Он был...

- Я знаю, дитя.

Когда она возвращается в спальню, все замирают. Кто-то нарочно громко шепчет:

- Вот и свадьба отменилась.

- А может, она передумала и… помогла ему передумать.

- Тело же изуродовано. Мало ли что она умеет...

- А может, это потому что она ведьма.

Виола идёт, не поднимая глаз. Но в животе уже всё сжимается. Что-то тёмное надвигается, и она чувствует это нутром. Но хуже всего - что в глубине души ей и вправду стало легче.