XXXII
Те молвили: "Откажись от зверя и сыщешь милость". А он спросил: "От зверя отказался, но можно ли откреститься от себя? ".
Тогда те сказали: "Отрекись от божков языческих и впусти Христа в сердце своё". А он ответил: "Я убивал детей ваших его именем".
Те заявили: "Преподнеси родной край своему королю, и дарует государь тебе быструю смерть, иначе будешь обвинён в измене". Он произнёс: "Не было во мне греха, ибо не изменял я Эдуарду. Не король он мне".
Те ответили: "Тогда кайся, чтобы Господь послал тебе свою милость".
Дюгрей обронил: "Я каялся". А через месяц отрёкся от Бога.
Уильям провисел в петле четыре дня, прежде чем в Джонстон, находившемся тогда уже под контролем англичан, прибыла королевская гвардия — прямиком из Лондона. Свита государя принесла приказ: Эдуард возжелал казнить Уоллеса в Лондоне.
Тело Лукана болталось с его товарищами. В первый день он мог ногой коснуться соседа по бандитской виселице. Их было четверо, каледонский герой был вторым. Помимо боли от прилетающих от зевак камней, он ясно чувствовал, как ожоги стягивали кожу, лопались и оголяли мясо: кто-то решил, что швыряться одними лишь камнями слишком мелко для самого Уильяма Уоллеса, а потому метнул в него бутыль с горючим. Регент уже думал, что умер, находясь где-то промеж реальности и сна, как вдруг учуял запах горелой плоти даже со сдавленной шеей. Так пахли его чернеющие ноги. Пожар обгладывал его одежду, облизывал жадными языками кожу и отсекал волосы. Ресницы и брови сгорели, кожа на веках вздулась до того, что Лукан ещё долго не мог открыть глаза. Жар опалял язык и зубы, пробирался внутрь и согревал — чудовищно согревал — органы. Всё это время Уоллесу хотелось кричать, но он не мог. Лишь редкие судороги на верёвке свидетельствовали, что пленник ещё живой.
Как погасло пламя, он уже не помнил. Но рифмоплеты поэтично писали, что красная вуаль Уильяма Уоллеса не была воплощением вражеской крови и смерти, как предполагалось изначально. Она являла собой огонь, поглотивший шотландского освободителя и изуродовавший его лицо, чтобы англичане так и не смогли опознать призрака-регента. Сам узник описывал бы это иначе, не будь петли на шее. Он почти сразу впал в небытье, словно отрёкся от этого мира и отправился в края получше. Голова была тяжёлой, почти неподъёмной. Казалось, что на шее стягивалась тугим узлом не верёвка вовсе, а железные тиски, так сильно сжимающие горло, будто норовили выдавить из головы глазные яблоки. Было мокро, а всё вокруг понемногу меркло. Уоллес помнил рдеющее покрывало в своих руках ещё белым. В тёмном мороке своего сознания видел мать, отца, которых ему было не суждено узнать. Предки улыбались ему, приглашали в свои чертоги, туда, где люди не решали за Господа, кто достоин Его милости. Регент видел Мэрион, которую героически спас от английской засады, однако угодил в плен сам. Он чувствовал, как в ней билась жизнь.
У него будет сын. И новый дом.
Уильям пришёл в сознание, когда знакомый голос обмолвился о периферии Лондона. Но то было ложью. Его везли в металлической клетке и в оковах, как трофейного зверя, чья голова должна была украшать тронный зал короля. Но Эдуард побрезговал венчать дворцовые стены Уоллесом, а потому распорядился четвертовать его и разослать части тела по всем островам. В Ренфрю велено было отправить правую руку, которой он держал меч. Голову предпочли насадить на пик на Чаринг-Кроссе в Лондоне.
Находясь в небытье, Лукан даже не понимал, жив ли. Оглушающая и тугая боль опоясывала, сжимала в новых тисках. Изуродованный лик оказался прикрыт шлемом позора, в хребет были вбиты гвозди, как и в конечности. В глаза шпигори предпочли не вбивать, потому как веки и без того было не разомкнуть — обгорели и набрякнули.
Когда марево начало ослаблять свои потуги, регент, к собственной мучильне, начал возвращаться в реальность. Глаза открыть он не силился, но отчётливо понимал, что сопровождающий полуэскадрон и близко не в Лондоне. Более того, возница проезжала даже не в городе. Тишина — лишь редкий хруст веток и щебет птиц были спутниками некогда чествуемого всеми горными обскурантами. Телегу нещадно кренило в сторону, подбрасывало. Дважды её колеса застревали в грязи. Ни гула от человеческих голосов, ни характерного запаха городских улочек, ничего. Уоллес находился в лесу.
— О, Уоллес, вы уже очнулись! —Знакомый голос графа Ланкастера заставил насторожиться. — А я-то думал, что везу королю мертвеца.
Лукан попытался подняться, но тело не слушалось. Припав к деревянному основанию клетки, он лишь неуклюже дёргал руками, пытаясь проверить на прочность оковы.
— Мне сказали, что мы прибыли в Лондон, — хрипло бросил Уильям.
— После этого вы несколько раз теряли сознание и бредили, — живо молвил Томас.
Постепенно звуки вокруг становились всё громче. Слышался топот копыт, редко брошенные слова стражи, гул, удаляющийся куда-то в чащобы.
— Где мы?
— В Каледонском лесу.
Шотландский регент устало уронил голову. Сознание было ещё помутнённым, мракобес с трудом воспринимал сказанное. Он даже дышал с истошным усилием из-за сковывающей боли. Тем не менее, пусть и не сразу, но Лукан вспомнил: Каледонский лес находился по другую сторону от Англии. Этот лес был святым для обскурантов, здесь, вдали от людских глаз, водились друиды. Сама Мэрион обитала когда-то в этом месте. Неужели она сумела договориться с Дьяволом за душу возлюбленного?
Они познакомились, когда Томас Плантагенет присягнул на верность Уоллесу, вслед за Робертом Брюсом. Только граф сразу пояснил — королю об этом знать вовсе необязательно. И Уоллес ему поверил, сам не понимая, с чего бы.
Именно Томас распорядился сослать Ламорака куда-нибудь подальше в монастырь, на остров, откуда рыцарь никогда не выберется, ибо у Лукана рука так и не поднялась против брата. Он решил, что граф столь красочно и метафорично описывал умеренную жизнь, но греховная — пусть и честная — сущность его догадывалась, что Томас предсказывал смерть Пелинора, келья которого должна была стать его могилой. И Лукан принял это. Во всяком случае, он рассчитывал не видеть гибель Лэндона и его кровь на своих руках. А потому и окрестил друга мертвецом, пусть сделать это оказалось сложнее из-за воспоминаний о прошлой жизни, в которой у Ламорака было место. В новой жизни таковое не имелось.
Граф будто заглянул внутрь головы Уоллеса, раскопал целый ворох мыслей о нестерпимой боли и сыскал среди них единственный вопрос, потому как следом столь же оживлённо, как и прежде, молвил:
— Не придуривайтесь: будто бы ваши солдаты не пытаются выследить повозку, — заявил не сколько с укором, а скорее с иронией Плантаненет. — Приходится объезжать заставы, крупные дороги и делать безумные по своим масштабам, но, безусловно, нисколько не по существу, петли.
— Убейте меня, прошу вас, — простонал Лукан.
Он морщился от каждой кочки, на которую наезжала и подпрыгивала повозка, от каждого поворота и громкого звука. Абсолютно всё причиняло нестерпимую боль.
— Я бы с радостью, можете не сомневаться. Но король не поймёт.
Повозка остановилась. Израненная кожа болезненно тёрлась о дно клетки, и Уильям попробовал сменить положение, но тело по-прежнему не слушалось. Он ясно ощущал холкой охлодевшую сталь в костях. Та не давала шевельнуться, прочно засев в теле, холодные колышки заставляли чувствовать себя каким-то неясным механизмом, только который почему-то ясно ощущал боль.
— Сэр граф, почему мы остановились? — подал голос один из стражников.
— Мой конь прихрамывает, — солгал Дьявол. — Глянь, что с ним.
— Он в порядке, сэр, — подхватил другой дозорный. — Нам не следует останавливаться в этих лесах. Вдруг тут водятся друиды.
— Я прошу вас. Это ведь просто сказки, — рассмеялся граф Ланкастер. — Если даже те твари здесь обитают, то наверняка разбежались, как только мы поймали его.
Обскуранту не нужно было зрение, чтобы понять — Томас показывал на него. Даже сквозь боль Лукан отчётливо понимал, что граф оттягивал время. Очевидно, за регентом должны были явиться его люди.
— Сэр граф, они могут попытаться вызволить его, — не унимался страж.
— Я велел тебе осмотреть моего коня. Взрослые мужи, а верят в детские шалости, — грозно ответил Плантагенет.
Уоллес услышал, как кто-то спешился. Сапоги беспокоили гравий, ломали мелкие ветки под каблуками. Шаги приближались к клетке.
— А наш пленный точно крепко связан? Уж больно он быстро в себя приходит, — возмутился граф.
— Пусть только попробует обратиться. Шлем вмиг ему череп раздавит.
— Да, но всё же. Его тоже осмотрите. Проверьте цепи на руках и замок на клетке тоже.
Голос Томаса уже не казался столь беззаботным. Он явно нервничал, пытаясь отсрочить дальнейшую поездку. Значит, Лукана уже должны были поджидать его воины где-то рядом. Но куда же те запропастились? В сердце закралась тревога. Его уже предавали во время битвы при Фолкерке. И это поражение дорого обошлось бойцам шотландского героя, даже если он и взял в плен Ламорака. Мысли возвращались к Мэрион, и Уоллес попытался прогнать гнусный страх. Она-то его ни за что не предаст.
Вокруг клетки послышался шум. Солдаты, вооружившись, обступили его со всех сторон. Бок коснулось острие меча, ещё один дозорный принялся тыкать в него веткой. Лукан дёрнулся, зарычав. Боль новой волной прокатилась по телу, и приступ кашля сковал горло.
— Я сказал проверить на прочность замки, а не тыкать в него палками, идиоты! — позади донёсся голос граф Ланкастера. — Разозлите его ещё, чтобы он выбрался отсюда и всех вас убил.
— Сэр, замок в порядке.
— Проверьте оковы, гвозди и шлем. Всё проверьте, — огрызнулся Томас. — За вашу трусость я перед Эдуардом отвечать не собираюсь.
— Но сэр...
— Проверьте, я сказал! — крикнул граф. — Эй вы там, помогите остальным, покамест эти болваны его вконец не разозлили.
Возня вокруг клетки росла. Телегу немного покачивало, чья-то рука коснулась кожи. Обгоревшие запястья царапали металлические оковы. Кто-то дёрнул за цепь. Лукан не шевелился. Руки тянулись сквозь прутья, потому как не все дотягивались — или боялись дотянуться — до гвоздей на спине. И всё же у самых чресл ликан почувствовалось тепло. Один из стражников дал щелбана прямо по шапочке гвоздя, и зверь взвыл. Взвыл не по-человечески, отчего вокруг послышалось оханье. Бойцы отскочили в сторону от телеги.
— Идиот, будь аккуратнее, — шепнул один из надзирателей.
— Я случайно!
Когда проверяли цепи на руках у узника, Уильям отказался от попытки ухватить руку стражника. К чему оно? Очевидно, планы Плантагенета и без того вышли из-под контроля, и ухудшать положение Уоллес не собирался. Он всё равно не мог пошевелиться.
Вокруг повозки послышались ещё шаги. Дозорный отнял руку от заключённого. Внезапно чащобу озарили крики и лязг металла — воины схватились за мечи. Они побежали от клетки вон, и оборотень решил, что за ним явились. Страшные вопли царили вокруг пленного, отплясывали вокруг телеги и кидались куда-то прочь в лес. Стражники кричали и вопили, кидаясь вглубь леса, а Лукан думал, что сопровождающие кинулись в схватку с его приспешниками. Не сразу оборотень понял: они бежали не драться — они спасались бегством, бросив своих коней. Проклятья и стоны, визги и выкрики — все пугающие звуки переплетались в унисон с топотом рыцарских сапог. Но кроме сбегающих часовых, не шумел никто более. Значит, это были не мракобесы. Магия? За Луканом явилась Мэрион? Или что похуже завелось в лесу, а путники так бесцеремонно вторглись во владения какой твари?
Звуки стихли. Никто не выжил. Уоллес поднял голову, пытаясь прислушаться. Верно, всех убили. Даже вдали не слышался шум от металлических пластин на броне у солдат. Лукан затаил дыхание. Шаги послышались совсем рядом, за спиной.
— Ну и где они? Где эта ваша Мэрион? — позади раздался рассерженный голос Дьявола. — Они должны были ждать тут!
— Что произошло?
— Мне пришлось убить своих людей, вот что, — сетовал граф. — Конечно, так на меня падёт меньше подозрений, когда я сообщу Эдуарду, что обскуранты вытащили вас. Однако я не собирался сегодня марать руки.
— Вы... Один?
— Не один. Немного колдовства, и я внушил им перебить друг друга. Жаль, вода из Грааля не позволяет мне так влиять на рыцарей. Из Ламорака я бы смог получить ценные сведения, — сетовал Дьявол. — Впрочем, я ещё могу получит их у другого рыцаря.
Уоллеса оглушил скрежет, он зажмурился. Словно в голове его били в колокол — до того боль оказалась нестерпимой. Граф пыжился и стонал, пытаясь отцепить замок от клетки.
— Я не собирался вытаскивать из вас эти гвозди. Уговор был другим, — не переставая ворчать, Томас вцепился в цепи на оковах ликана. — Может, вас предали? Как тогда в Фолкерке.
— Мэрион бы обязательно пришла.
— Как видите, никого нет, — подытожил граф Ланкастер. — Осторожнее, будет больно.
Острый удар словно поразил спину, и Лукан вскрикнул. Огонь разлился по всему телу, но мучения обскуранта оказались невыносимы, ибо пламя обжигало морозом. Томас вытащил второй гвоздь. Как изымались другие, Уильям почти не чувствовал, и без того ошеломлённый болью.
— Боже, а ещё нас, мракобесов, обвиняют в жестокости.
Цепкие руки вцепились в шлем и стянули его с Лукана. Казалось, будто металлические оковки содрали не только кожу, но и потянули за собой мышцы, кости, стянули куда-то ввысь оставшиеся силы у регента. Тот вновь вскрикнул и потянулся руками к лицу, но остановился. Коснувшись пальцем щеки, он почувствовал влагу, но понять не мог, была ли та кровью или гноем от ран. В глаза ударил свет. Левый открыть не получилось из-за набрякшего века, а потому Уоллес принялся осматриваться лишь одним.
А они ведь в действительно находились в лесу, дремучем и враждебном.
— Боже правый... — прошептал граф Ланкастер. — Выглядите что надо. Может, поэтому ваша жёнушка не пришла?
— Меня повесили и подожгли, — хрипло ответил Лукан. — Неужели настолько всё плохо, что вы от ужаса наконец-таки уверовали?
— Если только в дьявола. Но вот, что я вам скажу: если человек в таком состоянии шутит — значит, жить будет.
Пленник жмурился от света, но всё же предпочел держать глаз открытым. Чащоба была покрыта туманом. Бесконечность деревьев угрожающе растопыривала хвойные ветви, трепетала листву на кустах и осыпала тропы ветками. Едва заметные в растительной гуще кряжистые заросли продвигались к небосводу, цепляясь за рваные облака ветками и пытаясь заслонить собой солнце. У них почти получалось. В нос ударил запах крови, что заполонил собой лёгкие, приглушая боль. Неожиданно Лукану стало легче дышать. Словно обезболивание, аромат притуплял физические муки. Грудь ликантропа вздымалась, он зажмурился и впитывал в себя запах мертвечины.
— Если хотите вкусить, то они, считай, свежие. Вам не помешало бы подкрепиться, — бросил граф Ланкастер и направился к коню.
Только сейчас Уоллес заметил трупы. Они лежали неподвижно под густым мороком, будто спали под пуховым покрывалом. Если пленник предпочёл бы не заглядывать в искажённые от ужаса лики, то картина волшебного Каледонского леса выглядела бы почти безмятежной. Наверняка такую красоту захотел бы запечатлеть не один пейзажист. Отдых в лесу. С кровью. С утерянными где-то в кустах головами.
Уильям вывалился из телеги и упал на землю. Он до крови прокусил и без того израненные губы, чтобы сдержать стон. Прямо у его рук лежало тело всадника. Труп был ещё тёплым, Лукан ощущал, как в том струилась жизнь, готовая вот-вот покинуть бренную оболочку. Рот наполнился слюной.
— Дерзайте, друг, — холодный голос Плантагенета отвлёк оборотня, склонившегося над погибшем дозорным. — Не думаю, что он будет против, а вам как раз нужны силы.
Уоллес с трудом отвернулся, и живот, протестуя, заурчал.
— С Мэрион что-то случилось, — неуверенно заявил регент. — Мне нужно к ней.
—Вы уверены, что ваши люди именно "не смогли" прийти, а "не захотели"? — настойчиво спросил Плантагенет. — Слышал, после поражения в Фолкерке ваш авторитет заметно упал.
Лукан взглянул на своего спасителя. Пожалуй, ему следовало помолиться, ведь восседавший на своём буланом жеребце, весь в крови и с глазами, которые казались порталом в бездну, Роберт Дьявол выглядел, как существо из Преисподней. И ему впредь ликан был обязан жизнью. А вдобавок к этому и душой, вероятно.
— Вы вернётесь в Лондон? — тихо спросил Уоллес.
— Я бы проводил вас, но мне нужно рапортовать королю.
С этими словами граф Ланкастер достал из ножен меч. Взяв орудие одной рукой, он резким движением сделал порез на другом предплечье. Лукан на это дело только кивнул — для правдоподобности.
— Я всегда буду рад принять вас у себя дома, имейте в виду.
— Надеюсь, вы до него доберётесь, — ответил граф. — Берегите себя.
Томас Плантагенет пришпорил коня и удалился прочь, скрывшись за ближайшими зарослями. Уильям ещё долго вглядывался в тени от крон, надеясь, что не остался один в волшебном лесу. Погибшие воины пахли мясом: тошнотворным и губительным, но предельно желанным. И всё же Лукан смог устоять от соблазна. С трудом взяв чужой меч и оседлав лошадь одного из солдат, он двинулся в сторону, откуда пахло вереском. Вопреки ожиданиям, оборотень добрался до дома лишь спустя несколько дней.
Путь был сложен. Силы отнимал каждый порывистый ветер в пути, укачивающий шотландского регента и шепчущий ему отринуть мир действительный и пуститься в странствие дальнее. Земля манила, раскрывала свои объятия и обещала пригреть первым выпавшим снегом. Хмарное небо предсказывало — на горизонте ждёт беда. Проплывающие мимо облака вытягивали оставшиеся силы у путника. Уоллес ослаб, он потерял счёт дням и ночам, выпустил из вида направление, надеясь в полусознании лишь на благосклонность судьбы. Раны понемногу затягивались, спина выпрямлялась, но поводья по-прежнему скользили в мозолистых ладонях.
Оборотню хотелось есть. Иногда Уоллес падал с коня прямо на траву и принимался жевать её наперегонки с жеребцом. Он кидался к ручьям и хлебал воду, словно околдованный. Лишь спустя несколько дней Уильям наконец понял, в чём заключалось волшебство Каледноского леса — он лечил. Трава его придавала сил, воды заживляли раны, а хвойный воздух прогонял из сознания пугающие воспоминания о боли. Заговорённым в чаще было абсолютно всё, начиная от крохотного червивого чага и заканчивая раскидистыми ветвями величавых вязов, шпигующих собою облака. Однако полученные Луканом раны оказались слишком серьёзны, и не все их получалось излечить одной лишь магией.
Но как только у шотландского регента открылся второй глаз, он сразу понял: впереди поджидало ненастье — об этом же свидетельствовало зарево у горизонта. Родное поселение в Ренфрю пустовало. Улочки встретили его унылой пустотой. Не было ни души, одна лишь капель, спадающая на нечищеные дороги. С дранок угрожающе свисали сосульки, заваленные снегом тропы не имели следов. Сперва путнику пришла идея наведаться в замок к Хейзелриггу — если город пришли осаждать англичане, то наверняка все скрылись за высокими стенами дворца. Измученный Лукан наивно предположил, что шериф по-прежнему считал себя вождём здешних земель, и его ненависть к Уоллесу и предательство не должны были распространяться на собственных подданных. В таком случае, куда подевались английские солдаты? Не было следов конницы, пехоты, никого. Уильям проследовал дальше, на окраину.
Страх сковал сердце, даже оставшаяся боль куда-то исчезла. Мракобесы Принца волков жили чуть выше городских стен, за холмами. Низкорослые домики, точно нибелунги, прятались на заснеженных пригорках, окружая отцовское имение Уоллеса. Дом Уильяма встретил теплом — в буквальном смысле. Тонкая струя дыма утекала куда-то вверх. В окнах мелькали тлеющие огни. В воздухе пахло сажей, обгорелые кусочки непонятно чего витали всполохами ложились на исхудавшие плечи ликана. Отчий дом горел — судя по всему, уже не первый день. Кто-то поджёг счастье Лукана. Очевидно, пламя то было волшебным, раз не потухло спустя столько дней.
Регент сполз с коня. Ближайшие дома пустовали, некоторые из них также полыхали, издали напоминая огромные домны. Дымящиеся крыши и обугленные дощаные стены гнали прочь, предрекая опасность. Снег вокруг почёрнел, переливаясь багряными красками. Лишь подойдя ближе, обскурант обнаружил трупы. Оборотни, присягнувшие на верность Уоллесу, лежали у своих дверей обезглавленные. Одни лишь туловища, безмолвно приникшие к земле. Некоторые до сих пор накрепко прижимали к туловищам оружие или друг друга. Побуревшая кожа мертвецов местами вздувалась на кровоподтёках, вороны выклевывали их плоть, проделывали отверстия и праздно каркали. Их глазки-пуговки с угрозой уставились на Уильяма.
Головы лежали неподалёку. Целая гора из голов. Их со всех сторон облепили слепни, беспокойно возившись меж ран. Жужжащий гул пытался заглушить хлюпающий звук опустевших глазниц. Черепа были разные, некоторые сплетались девичьими косами, а другие оказались преступно маленькими — младенческими. Вокруг этого по-своему живого холма валялись выбитые челюсти, оторванные языки, глазные яблоки. Огромная трапеза для прочих жалких — она была до того огромной, что Лукан, подойдя ближе, испугался, что гора эта могла рухнуть прямиком на него и раздавить. В особливо живой груде регент смог отличить некоторых своих бывалых бойцов. Ни глаз, ни зубов, ни губ. С них стянули скальпы и изуродовали лица. Эти головы когда-то склонились перед Уоллесом, присягнув тому на верность. Голову Комина обскурант не нашёл.
Это всё заговор. И Лукан знал, кто за ним стоял. Треклятые сеньоры, трусливо бежавшие из Фолкерка, сразу сдали Уоллеса англичанам, а после уничтожили всех его последователей. Воины Уильяма были отважны, искусны в бою и пасть могли лишь в одном случае: они не смогли биться с родичами.
Лукан заметил фигуру на столбе прямо напротив собственного дома. За долгие месяцы он успел облагородить его. Огородил частоколом, как был научен серыми людьми, починил крышу. Даже пытался поля вокруг вспахать — не вышло. После войны он обещал сам сделать кроватку сыну, которого видел в своих снах.
Мэрион. Мэрион.
Словно святая дева, распятая на кресте, Брейдфьюид висела, привязанная руками к вехе. Вокруг неё утихало некогда бушующее пламя, откидывая скорбящие тени на изуродованное тело. Кожа местами отливала синим, а где-то уже и вовсе чернела. Ведьма была голой, тёмные прекрасные волосы оказались отрезаны, чтобы ничем жрица не могла прикрыть свою наготу. Ниже грудей всё рдело, испачканное в крови. Уоллес подошёл ближе. Воинственная и несломленная стать, волшебная и бесконечная сила, воля, бессовестно заразная и воодушевляющая, — ничего не осталось от его Мэрион. Прогалины с высокой травой протоптали, маковые поля сожгли, а фьорды сокрушённо рухнули, перекрыв собой залив. Ничего не осталось: ни в самой Брейдфьюд, ни внутри Лукана. Только одичалый необузданный страх. Регент, хромая, подошёл ещё ближе. Тело колдуньи оказалось сплошь покрыто кровью. Ссадины, синяки, колотые раны. Из брюха свисала лента кишок. Привязанные щиколотки плотно прилегали к столбу. Сквозь потрескивания потухающих костров и шумный ветер Уильям услыхал тихий хрип. От него всё внутри леденело, свистящий звук исходил одновременно и от всего вокруг, и из самого нутра. Так хрипела смерть. Ликан приблизился к благоверной. Мэрион, до этого смотрящая куда-то в пустоту, моргнула и опустила голову.
— Лукан...
Услыхав своё имя, шотландский регент оживился. Страх внутри прижался к стенкам лёгких, отчего дышать ему сделалось тяжелее. Всхлипнув, он аккуратно отвязал сперва ноги Брейдфьюид, а затем руки. Колдунья упала в объятия Уоллеса, но тот, будучи слабым, чуть не рухнул вместе с ней. Повреждённая нога друида издала неясный звук, от неё разило гнилью. Ликан опустил взгляд. Кость была сломана, от самого бедра конечность прогибалась. Ниже колена плоть совсем потемнела. На коже суетливо двигались личинки.
— Лукан, — простонала Мэрион, и муж аккуратно уложил её прямо на снег. — Он убил его.
— Кто? Назови имя.
— Я не хочу быть убитой трусом, — жалобно протянула жрица.
Мэрион говорила порывисто, обрывая слоги. Уоллес с трудом понимал куцую речь, удерживая руками её голову. Она закашляла.
— Не хочу, — прошептала Брейдфьюид. — Уильям, я не хочу такой смерти.
Лукан наклонился, сев на колени. Обняв ворожею, он крепко прижимал её к себе, оглядывая с головы до ног. Коротко стриженные волосы потускнели, губы в ссадинах едва двигались. Кровь была повсюду, её оказалось так много, что оборотень не мог разглядеть через неё другие увечья. Глаза заволокли слёзы. Он попытался поднять Мэрион, но та вскрикнула. Нога на бедре пугающе повисла, будто норовила вот-вот отвалиться с концами. Уоллеса охватила паника: герой баллад и романов представлял множество раз свою смерть, но и подумать не мог, что та окажется столь мучительной. Он заскулил, уткнувшись в щеку ведьмы.
— Помогите! Молю! — регент завопил и разрыдался. — Господи, помоги мне!
Оборотень покрепче прижал Мэрион к груди и снова попытался подняться. Он хотел доставить её в безопасное место, где друиду смогли бы помочь. Куда угодно — хоть в Каледонский лес, хоть в лагерь к англичанам. Уоллес мог бы сдаться, соврав, что женщина на руках — его пленница. Кивнув собственной нелепице в голове, Лукан поднялся. Руки Брейдфьюид повисли, голова запрокинулась. Она простонала.
— Не надо, — прохрипела жрица. — Они забрали его.
Руки её потянулись к выпотрошенному чреву. Ладонь сжалась в кулак. Обскурант хотел прижать к израненной утробе ладонь, но одернул её.
— Там ничего нет, Уильям.
— Где он? — Лукан осмотрелся.
Должно быть что-то. Ликан толком не понимал, что высматривал. Как должен был выглядеть его сын? Он ведь являлся крошечным зародышем. Валялось ли дитя в куче отрубленных голов, или же его замело снегом? Больной рукой Уоллес вытер слёзы и снова принялся всматриваться в тени.
— Не хочу такой смерти, — на выдохе заявила Мэрион. — Я заслужила лучшей.
— Это был Хейзелригг? Скажи мне! — прорычал Уоллес, сам зная ответ на свой вопрос.
— Я заслужила лучшей.
Уильям лепетал молитвы, выкрикивал проклятия и призывал судьбу прийти на помощь. Ведьма открыла глаза и подняла голову, будто бы очнулась из-под дрёмы. Друиды ведь выносливее людей, так? Регент тешил надежды, что Брейдфьюид ещё можно спасти. Она ведь была обскурантом. Только вот никакой обскурант не мог выжить с вывернутыми наружу органами. Её обрекли на действительно чудовищную и позорную смерть.
— Лукан, — слабо улыбнулась колдунья, будто только завидела над собой мужа.
— Я здесь. — Уоллес уткнулся в женскую ладонь и горько плакал. — Я здесь.
— Ты должен сделать это... — Мэрион потянулась к клинку, висевшему на поясе оборотня.
Не поняв намерения друида, регент вытащил меч и закивал. Брейдфьюид слабо улыбнулась.
— Я отомщу за тебя. Убью их всех!
Колдунья закрыла глаза. Брови её дрогнули, а затем наползли к переносице. Даже сейчас она держалась достойнее мужа. Обскурант отвернулся, не сумев совладать со слезами.
— Я заслужила лучшей смерти, Уильям. — Брейдфьюид потянулась к эфесу булатного меча. — Заслужила пасть от лучшего.
— Я не могу, — растерянно прошептал Лукан.
— Пожалуйста, не отказывай мне в последней просьбе, — ответила Мэрион. На её глазах блеснули слёзы.
— Не проси меня о таком.
— Схорони меня вместе с сыном.
Дева. Воительница. Колдунья. Мэрион завоевала множество сердец и сгубила не одну голову. Она была роком, мечтой и войной. Ради неё шли на смерть, ради других она убивала. Для Дюгрея Брейдфьюид была волшебством — своей сущностью, а не ворожбой. Она являлась и спасительной надеждой, и губительной любовью. Когда-то Мэрион заявилась в самый неприступный замок на приграничье, чтобы вернуть своего короля. Ведьма привела его в дом, открыла землю и божков, покровительствующих им. А теперь ворожея оставляла его на суд этим самым божествам, в которых он не верил. Подняться больше жрица не смогла. Дюгрей уткнулся в её шею и горько плакал. Впалая женская грудь тихонько подрагивала. Сиплый голос хрипел, исторгая из внутренностей кровь.
Бледрик аккуратно положил Мэрион на землю, но та попыталась сесть. Упершись руками, она тяжело задышала. Голова её запрокинулась назад, из горла вырвался очередной хрип.
Лукан встал. Кровь покрывала Брейдфьюид, из чрева до сих пор текла кровь. Порезы понемногу гнили — даже волшебная кровь обскурантов не могла заживить такие раны. Одна нога неестественно выгнулась, по ней струились, словно бисер, личинки. На кистях рук и щиколотках проступали синяки от тугих узлов. Грудная клетка впала, ключицы выпирали, норовя изрезать кожу изнутри. Жрица прижимала руки к бокам и оплакивала нерождённое дитя. Губы её шевельнулись, но Дюгрей не сразу услышал сказанное ею.
Он занёс меч над головой.
Она прошептала:
— Я люблю тебя.
Удар был быстрым. Булатный меч опустился прямо на шею, снеся голову. Та укатилась в сторону дома. Ещё с минуту Лукан так и стоял, замерев с клинком в руке. Он ждал, когда моргнёт и очнётся совсем в другом вместе с Мэрион — живой Мэрион. Однако всё это не было похоже на сон, а напоминало муки, которые поджидали его в аду.
Когда же Бледрик выронил меч, то не смог совладать с телом и упал на колени. Он сидел над трупом матери своего нерождённого сына до следующего утра, пока не потухли оставшиеся огни в домах. Зародыш ликан обнаружил неподалёку от столба, в луже крови. Глядя на своё дитя, Дюгрею померещилась беременная дева, которую связали, склонившись сверху, дюжие мужи — приспешники шерифа с ним во главе. Они резали тупым ножом. Возможно, даже смеялись. А Брейдфьюид звала Лукана, только пленник не мог услышать её зов.
Принц волков схоронил всех на завтрашний день. Для жены с ребёнком он взрыл отдельную могилу.
Дюгрей Бледрик приготовил нечто похуже смерти для Уильяма Хейзелригга. Тот всё равно сгинул, но регент-отступник потрудился, чтобы лидер клана умолял его о смерти. Умертвив всех людей сеньора во сне ночью, он выкрал Хейзелригга и направился обратно в Ренфрю — город, ставший призраком. Он вырвал ему язык и член, отрубил кисти рук и стопы. Мученик клеймил Хейзелригга, придумывая всё более изощрённые истязательства. Сперва шериф висел несколько недель вверх ногами, пока голова его не покраснела и не вздулась, как шар. Уже тогда Хейзелригг позабыл собственное имя. После Лукан накрепко связал его в покрывало, перевязав лицо, сковал цепями и схоронил глубоко под землёй — живым. Ему пришлось прорыть могилу глубиной почти в десять ярдов. Он знал, что закопанный умрёт нескоро, и это знание приносило ему наслаждение.
Через пару месяцев в Лондоне устроили показательную казнь. Выловили шотландца-мракобеса и четвертовали его, выдав за Уильяма Уоллеса. В Ренфрю так ничего и не прибыло. Жизнь там более не обитала. А вот голову осуждённого Дюгрей видел воочию, когда вернулся домой. Рыцари в Ордене встретили его, словно мученика, но Бледрик позаботился, чтобы Ламорака схоронили как героя.
Они молвили: "Прими свою рыцарскую доблесть, ты заслужил её". Он ответил: "Не заслужил, но ведь и в вашей вечере должен быть свой Иуда".
Тогда они призвали: "Прими имя новое, сэр Ламорак, да будет оно тебе добродетелью, коим было и наставнику твоему". А он заявил: "Я не стану Ламораком, но сяду за Круглый стол. Я буду Луканом, самопровозглашённым рыцарем, каким когда-то был мой брат Галахад".
Они согласились:"Раз так, то испей из Священного Грааля и присягни на верность Господунашему и Христу". Он произнёс: "Из Чаши выпью, но от Господа вашего яотрекаюсь".