XXX
1298 год. Роберт Брюс направил гонца в Лондон — Дюгрей Бледрик предал короля и присоединился к восстанию. Но сэр Ламорак Уэльский покинул Вестминстер только, когда граф Каррика сделал обратное заявление: отпрыска Ланселота взяли в плен, но он по-прежнему оставался верен короне. Рыцарь, что являлся, пожалуй, самым преданным членом Ордена, сразу понял — Роберт лжёт. Брюса он не уважал, считал его присной мятежной крысой, что готова была ютиться в каждом тёплом углу и сжирать между делом своих родичей. И отвернулся он от короля, покуда гремело имя очередного выскочки Уильяма Уоллеса, чью голову Ламорак намеревался насадить на английские знамёна. Должно быть, мятежник пообещал Брюсу престол.
Личность нового героя шотландцев была окутана самыми разнородными мифами. Все знали Уоллеса, но никто не представлял, как он выглядел, так как скрывал освбодитель своё лицо женской вуалью, с каждой битвой рдеющей от крови врагов. Крови англичан. По легендам, Уильям носил поверх покрывала корону, перевернув ту зубьями вниз, накрепко закрепив на своём челе. Мол, сбить с регента Шотландии венец невозможно — только вместе с головой. Чуть больше, чем за год он освободил почти всю страну, разгромил английское приграничье и собрал под своими стягами целую армию обскурантов. В численном меньшинстве он осаждал крепость за крепостью. Каждый месяц Эдуард I получал известия о кончине очередного английского графа или юстициария. Вся королевская канцелярия, занимающаяся почтой сира, гудела: то и дело приходили письма деканов капитулов, выражающих обеспокоенность положением Церкви в стране язычников и колдунов. Мракобесы не скрывались, как было заведено делать в Англии. Наоборот, они открыто выступали против английского гнёта, шастали в обличьях зверей прямо на улицах и возводили деревянных божков, будто в насмешку епископам — у самых дверей церквей. Благоговейный ужас у пастырей вызывал виновник хаоса — сам Уильям Уоллес. Он помнился рыцарем статного маха, в тугой кожаной броне, которая, казалось, была сделана из человеческой кожи. Красная ткань не показывала его лица, но позволяла тому ясно видеть, даже в темноте. Корона впивалась прямо в его собственную плоть, а вокруг себя он постоянно держал чудовищ. Сам Уоллес никогда не обращался, а потому многие решили, что он не являлся обскурантом, во всяком случае, оборотнем. Но как в таком случае новый регент смог собрать под своим началом всех серых людей? Армия его оказалась не менее чудовищна, чем он сам: вампиры, ликаны, друиды. Монстрические звери были столь же кроваждны, сколь и беспощадны. Упоминались даже случаи людоедства. Но больше всего свидетелей, в частности, епископов, пугал факт, что меч, а заодно и армию Уильям направлял в сторону английского престола именем Христа.
Но не всё было столь пугающе красочно. Одной магией государство не отвоюешь. Далеко не все шотландские лорды соглашались следовать за Уильямом, предпочитая присягнуть на верность английскому королю, как, например, Уильям Хейзелригг. Почти никто не знал прошлого Уоллеса, память о Лукане стёрлась в беспощадных тисках забвения, а потому низкое происхождение героя сыграло с ним в злую шутку. Среди высокогорного бомонда и представителей пресвитерианства многие видели в нём лишь жалкую дворнягу, желающую воспользоваться смутой, чтобы объединить Шотландию и покорить её себе одному. К тому же, даже в Каледонии имелись те, кто разделял взгляды Эдуарда — обскурантам на святых землях места не имелось. А потому их нужно было истребить.
Лэндон считал, что Уильям — кто-то из приближённых Эдуарда. Уоллес отлично знал стратегию английской пехоты, умело осаждал крепости и устраивал набеги на незнакомые вражеские земли, которые будто являлись его родным домом. Допускал ли Пелинор, что регентом Шотландии был таинственно пропавший Дюгрей? Только как шутку, не более. Уж он-то помнил своего мягкотелого и застенчивого брата. Скорее всего, тело Бледрика уже гнило где-нибудь, и неважно, на чьей стороне тот сражался при жизни.
Сэр Ламорак Уэльский лично сопровождал Эдуарда Длинноногого. Государь привёл многотысячную армию в земли скоттов, пожелав навсегда покончить с Уоллесом. Лэндон относился к мифам о Уильяме крайне скептически, пока лично не столкнулся с шотландским регентом. Однако и после этого Пелинор сошёлся во мнении, что сказки, обуявшие таинственную личность освободителя, оказались ложью.
Уильям Уоллес не был неистовством, но был неразгаданностью. Он казался лесным духом, призраком с топей и существом с курганов. Регент сражался вовсе не как солдат, а как партизан, устраивая засады и нападая в ночи. Каледонский герой пользовался всеми правдами и неправдами, чтобы выиграть в очередной битве, и даже промышлял колдовством, прикрываясь именем Господним. Но даже проигрывая и отступая, якобы освободитель уничтожал всё и даже дома собственных солдат, чтобы врагу не досталось ничего. Он был благословением Шотландии и её проклятьем.
Армия короля голодала. Однако её разбивало вовсе не войско Уоллеса, а неустроенность и дикие земли. Пелинор чувствовал себя сторожевым псом в стаде глупых овец, которых прогнали с низин на угрюмые и опасные горы. Он советовал престарелому королю отступить намного раньше, предлагал выследить в одиночку со своим отрядом Уильяма, но получал отказ. Рыцарь действительно считал себя способным совершить покушение на шотландского героя, ведь воины Круглого стола представлялись первоклассными убийцами и следопытами. Но настолько ли, чтобы покушаться с парой дюжин рекрутов Ордена на принца серых людей?
Каждое место отступления армии Эдуарда было неудачнее предыдущего. Войска раздирали внутренние конфликты. Полные решимости рыцари требовали радикальных действий, но как сражаться с тем, кто появлялся лишь в тумане, словно тень? Сэр Ламорак не отличался терпением, но в отличие от остальных сумел разглядеть брешь в непобедимой обороне Уоллеса. Шотландский мятежник пользовался заметным преимуществом. Он объединил особо опасных и гнусных клевретов со всех островов, пользовался магией и дрался хитро, не как волк, но как лис. В конце концов, его войска сражались на собственной земле, которую знали вдоль и поперёк, чего не скажешь даже о коннице Эдуарда и тем более о королевской пехоте. Но Пелинор знал: если отнять у Уоллеса хотя бы треть верных сеньоров, то поколеблется не только его военная мощь, но и сам авторитет. Именно это Лэндон и посоветовал королю — предложить каждому лорду, что ещё сражался на стороне бунтаря, по горстке земли и крепкую дружбу с государем, а потом отправить предателей обратно к Уоллесу до лучшего часа. Эдуард поначалу сетовал — опрометчиво раздавать земли ещё не завоёванной страны, . Однако после уговоров всё же согласился. И совет Ламорака принёс свои плоды, пусть и не сразу.
Среди сеньоров, согласившихся предать Уоллеса, числился утаивший давнюю злобу Уильям Хейзелригг. В отличие от остальных, он выпросил у королевских наёмников убийство Уильяма. А за своё отступничество не потребовал ни акра земель.
Армия монарха разворачивалась обратно — в Англию. Лютый голод отнимал последние силы. Многотысячная рать оказалась слабой и вымотанной, но Пелинор знал: именно этого и ждал Уоллес. И он ни за что не даст им отступить. Каждый форпост на горизонте мог прятать у себя лучников регента, за каждым холмом могли ютиться его мракобесы. Ночь стала врагом англичан, а едкий цветочный аромат — погибелью. И однажды Ламорак учуял запах вереска.
До короля дошли сведения: Уильям Уоллес устроил засаду в пару милях от английской армии неподалёку от Фолкерка. Он готов разбить армию Эдуарда, а заодно уничтожить и его самого. Шотландская знать, которую ранее подкупил английский государь, также привела свои кавалерии в Фолкерк. Бежать оказалось некуда, на этой земле должна была состояться битва, которая войдёт в историю. И имени Лэндона в ней не будет. Впрочем, как и имени Дюгрея.
Уильям Уоллес засел в болотах, разбив там оборону. Его люди сооружали крепкие стены из частокола, за ними в плотные ряды стояли отряды копьеносцев, защищающие лучников. Прорехи в кольях обороняли ликаны — когда армия короля разбила неподалёку лагерь, планируя атаку, те уже мелькали у горизонта прямо в облике зверей. Они были опасными врагами, ведь большинство из них являлись потомственными оборотнями. В открытый бой с ними вступать пехоте было бесполезно — все полягут. Ламорак посоветовал царю отстреливать тварей издали, а после использовать против них конницу. Сам он намеревался вести левый фланг, но король наказал: "Ты будешь рядом, чтобы защищать".
Лэндона такая новость огорчила. Он намеревался первым кинуться с прочими рыцарями, чтобы узреть, наконец, воочию своего врага вблизи. Однако с указом сира пришлось смириться.
Схватка коснулась боковых фронтов. Эдуард вознамерился командовать центральным флангом. Он удерживал свою часть войска до поры, пока оборону Уоллеса не разобьют. Ламорак держался рядом, поодаль от сражения, слушая неугомонный храп коней, крики людей и рычания оборотней. Вся королевская свита сидела верхом, готовая в любую минуту броситься в атаку.
Коннице приходилось огибать топи, чтобы ударить по пехоте Уоллеса. Преодолевая большее расстояние, они подвергались свирепому обстрелу шотландских лучников. Ни что не могло защитить вооружённых ездоков. Самые отважные воины падали замертво, ещё не достигнув врага. А те немногие, кто добирался до укреплённого построения, подвергался нападению древних ликанов. Друиды колдовали позади пехоты, делая болота глубже, окутывая низины непроглядным туманом. Чародеев прятали в самой глубине, окружив их с одной стороны копьеносцами и лучниками, а с другой — конницей шотландских лордов, которая должна была отразить атаки с тыла.
Некоторые рыцари попытались обогнуть укрепление и ударить именно сзади. И не просто так.
Копья прогибались под натугой лошадиных туш, колья шпиговали тела, опрокидывая рядами всадников. Ликаны старались не отходить далеко от частокола, но рыцари выманивали некоторых по одиночке, а затем окружали с другими наездниками, подвергая урагану клинков. Некоторые конники кидались напролом сквозь пробелы в ограде, пытаясь сломить ряды пехоты, но и там нарывались на копьеносцов, которых прикрывали солдаты с щитами. Ламорак не видел более устойчивой обороны, учитывая, что армия Уоллеса разительно уступала английскому войску по числу.
Эдуард велел своим лучникам ждать — нельзя было попасть по своим. Только под "своими" он подразумевал вовсе не собственных воинов. У частоколов собирались ряды из тел, десятки отважных кавалеристов погибали, так и не сумев сломить оборону противника. И всё это было нужно, чтобы дать эскадрону рыцарей обогнуть шилтрон врага и напасть сзади, не дав заведомо себя обнаружить. С тыла шотландская конница уступила сразу же — лорды отвели свои войска и сбежали с поля боя.
Таков был план. Ламорак не ошибся, когда предложил не сражаться за Эдуарда шотландской аристократии, а выждать момента, чтобы бросить Уоллеса прямо на растерзание королю. Лишь теперь государь дал сигнал лучникам. Пасмурное небо в миг сделалось беспросветным от наводнивших облака стрел, блёклое солнце тотчас поглотила тьма. Если Уильям и думал, что болота своей дальностью не дадут английским лучникам стрелять прямо, не сокращая дистанцию, то ошибся. Стрелы, выпущенные из длинных луков, достигали не то что самого частокола, но и попадали в самый центр оборонной зоны, поражая друидов. Оставшаяся конница пробила фронт сзади.
Король поднял свой меч и помчался к полю боя, ведя за собой многотысячную пехоту. Сэр Ламорак пустил коня вслед за ним, держась сбоку. На горизонте виднелись удаляющиеся отряды сеньоров-предателей. Если бы они остались сражаться за Уильяма, то английской армии ни за что бы не удалось победить. Но не один Уоллес умел пользоваться хитростями. Ламораку не нужна была магия, чтобы оставлять людей в дураках.
Пока пехота с сиром пересекали болото, один за другим, небо омрачали своей чёрной вспышкой выстрелы лучников. Трепыхающиеся наконечники снарядов напоминали во множестве своём нашествие саранчи, Божью кару и пророчески ужасающий конец света, затмевая собой само солнце. Гибли не только шотландцы. Гибли и те, кто присягал на верность королю. Сгинули те, у кого — не существуй того проклятого дня, — возможно, судьбой было предначертано счастье.
Ламорак приближался к частоколу, когда заметил несущегося на всех четырёх лапах впереди ликана. Обладал тот достаточной мощью, чтобы запросто повалить жеребца Пелинора. Но поле боя сделалось знакомым полигоном, а оборотень — очередним волчком, чья голова предназначалась, чтобы украшать покои Лэндона. Нужно было лишь вовремя увернуться от удара и взмахнуть клинком. Рыцарь проделывал подобное множество раз, и топи не могли помешать манёвренности его тренированного, юркого коня, чего не скажешь о массивном звере, что развил себе на погибель невероятную скорость. Рывок вбок и взмах мечом — оборотень упал замертво. Такой же трюк сработал и с несколькими другими ликанами. Клинок Ламорака рассекал плоть, как масло. Рубить людей оказалось ещё проще. Обычная пехота не смогла сделать ничего против пробившихся внутрь всадников.
В отличие от всех остальных здешних рыцарей — Лэндон не являлся солдатом. Он был охотником на чудовищ и вероломным вивисектором. Разрубая налево и направо вампиров с ликанами, всадник чувствовал, как в его жилах бурлит нечто опьяняющее. Здешние мракобесы — не жалкие трусливые мутанты со столицы. Они не прятались в канавах, их не нужно было отлавливать, словно крыс, по одному. Монстры бились яростно и открыто, кидаясь стаями, но претерпевали поражение от беспощадной руки Лэндона. На нём и его жеребце имелось несколько жалких царапин, но это не могло его остановить.
Тем не менее Уоллес являл собой напоминание Ламораку: толпище монстров — не единственная причина, по которой он находился здесь. Пелинор по-прежнему намеревался сыскать благосклонность короля. А голова Уильяма наверняка сделала бы его приближённым Эдуарда. Титул, земли, богатства — это лишь малая часть, которую получит рыцарь, если убьёт мятежника с гор.
И вот неподалёку от убегавшей конницы мелькнула алая вуаль. Пятно исчезло в толпе, а затем появилось вновь — ближе к ограде. Должно быть, Уоллес спешил за сеньорами, предприняв жалкую попытку вернуть их в строй, но потерпев неудачу, ринулся в бой. Багряное покрывало он в действительности носил, как и перевёрнуто корону. Но броня его отнюдь не была из человеческой кожи, да и мчался он верхом на обычном коне, а не на каком-нибудь громадном оборотне.
Красная тряпка вновь мелькнула. Вдали она казалась крошечным огоньком, то угасая, то зажигаясь вновь. Ламораку вуаль застелила весь взор. Она представлялась спасением, но от чего именно — рыцарь не знал. На деле же та была лишь погибелью, призраком прошлого, за которым Пелинор неустанно гнался, не понимая, что на деле беглецом являлся сам. Пришпорив коня, воин рванул вперёд, в самое пекло, игнорируя выкрики как других солдат, так и самого короля.
В центре битвы творилось нечто необычайное. Вампиры, почти неуловимые, рыскали от тела к телу, кидаясь на ездоков и запрыгивая прямо на их же коней. Кровь брызгала в лицо то с одной стороны, то с другой, густой морок направлял клинки всадников против них же. Ламорак своими глазами видел, как одна ведьма взобралась на коня в королевской сбруе и превратилась в английского рыцаря. Поле боя пахло вереском до того сильно, что тошнота подбивалась к горлу. Терпкий запах ни в коем разе не отражал чудовищные холмы из человеческих трупов и отвратительные похлюпывания, когда жеребцы неслись прямо по телам, некоторые из которых ещё дышали. Туман сделался до того густым, что Ламорак потерял даже сторону, откуда явился. Алая вуаль, словно огонёк, маячила то там, то тут, будто заманивала Лэндона во тьму. Цветочный аромат и густая мгла заставляли глаза слезиться, они запугивали и нашёптывали страшные тайны, предрекающие сэру Уэльскому печальный конец. Голоса ворожили:
— Не режь чудовищ, ибо станешь тварью в разы хуже.
Рокот доносился отовсюду. И слышал его не только Ламорак. Некоторые рыцари мчали прочь, другие, будто оглушённые криком, падали навзничь без сознания. Пелинор ясно понимал — то дело друидов, но от этого бояться не перестал. Волоски на руках встали дыбом, дыхание участилось, а в глазах помутнело. Неясный гул притупил слух, рыцарь не слышал ни топот копыт, ни лязг ударяющегося друг о друга металла. Глаза его тоже не видели. Марево стало настолько плотным, что Ламораку показалось, будто туман был молоком. Лишь изредка мимо проносились крики всадников. В страхе Лэндон убивал каждого попавшегося, и неважно, какого цвета была его броня, ведь в обличье каждого солдата могла скрываться ведьма. Вокруг вспыхивали пожары, вампиры сносили головы у ездоков — прямо на скаку. Орденоносцу удалось зарезать парочку колдунов — казалось, что туман слегка рассеялся. Но непонятный гул по-прежнему стоял в ушах, как и страх всё ещё сковывал тело. Впереди мелькнул огонёк.
Уоллес. Его убийство могло положить конец развернувшейся чертовщине. Наверняка его войско пустится на попятную, если убить лидера мракобесов. Пелинор рассвирепел и ринулся вперёд. Он не отвлекался больше на убийства, стараясь не терять из виду красный платок. Тот лишь на мгновение терялся, но тут же появлялся вновь. Ламорак неминуемо нёсся к регенту Шотландии и вскоре уже видел его фигуру достаточно ясно. Уильям разъярённо размахивал мечом, снося головы мешкающих и напуганных пехотинцев. Он скакал от одной группы к другой, раздавая приказы приспешникам.
Багровое покрывало вдруг исчезло с рыцарского взора, пусть Лэндон по-прежнему отчётливо видел Уоллеса. Теперь его внимание привлёк булатный меч повстанца. Он не походил на оружие, которым привыкли сражаться шотландцы. Широкое основание, слегка изогнутый дол, невнушительная длина — такие мечи ковали для рыцарей Круглого стола. Легкий палаш имел хорошую манёвренность и мог как резать, так и закалывать врага. Регент сковал себе меч, технику которого знали только рыцари Ордена. Лэндон лишь на мгновение отвлёкся, чтобы отразить удар нападавшего вампира, а затем его взгляд снова устремился в сторону Уильяма, по-прежнему незамечающего рыцаря. Теперь же Пелинор видел другое — движение. Молниеносные взмахи, слабая работа запястья. "Чтобы рука и кисть стали одним целым", — вспомнил собственные напутствия Ламорак, когда учил Дюгрея сражаться на мечах. Удары были быстрыми, не замашистыми. Уоллес не рубил длинным лезвием, а лишь рассекал: воздух, надежды, чьё-то горло.
Неожиданно на Ламорака прыгнул вампир — прямо из ниоткуда. Рыцарь чуть не слетел с коня, но успел проткнуть упыря и сбросить вниз к остальным трупам. Он снова взглянул на алую вуаль. Уильям Уоллес оказался Бледриком? Жалким, сопливым Дюгреем, что не хотел покидать место у отцовских ног? Который перо предпочитал мечу? Теперь он герой Шотландии и её регент? Разве такое может быть?
Нет, Дюгрей — предатель. И Ламорак чувствовал изначально, что в истинной личине якобы невинного мальчишки пряталось нечто тёмное и коварное. Только вот Пелинор так и остался сидеть в тени лорда-канцлера, а мелкий сучёныш уже присвоил себе целую страну за каких-то пару лет!
Рыцарь обезумел. Зарычав, он снова пришпорил коня и помчался прямиком к Уильяму Уоллесу, не видящему противника. Всему, что знал этот подонок, он был обязан Лэндону: сражаться, командовать, уничтожать. Ламорак сам взрастил не только грозного врага, но и собственную погибель. Взмахнув мечом, он со всей силы ударил Дюгрея по спине, сразу же сбив с жеребца. Тот упал на землю, но, не успев подняться, получил ещё один удар в бок. Пелинор должен был сорвать с него эту дурацкую ткань. А когда он принесёт его голову Ланселоту, то рассмеется тому в лицо.
Уоллес подняться уже не смог, проносящийся мимо всадник ударил по спине тяжёлой палицей. Регент вскрикнул, взмахнув мечом, но Ламорак ловко увернулся от удара. Броня сзади начала окрашиваться в красный. Весь трепет и даже уважение рыцаря к шотландскому спасителю сразу же исчезли, ведь он видел перед собой не сурового и беспощадного мятежника, а слабого ученика. Возможно, младшего брата, к которому тёплые чувства угасли уже давно. Рыцарь нанёс ещё одну рану, порезав предплечье Дюгрея. Будь на то воля, Лэндон бы наносил мелкие порезы, делая смерть изменника мучительнее. Но медлить было нельзя, пока на самого Ламорака не накинулся какой-нибудь оборотень или другой уродец.
Зловещие мысли отвлекли рыцаря на пару мгновений, и он замешкал, когда Уоллес кинулся на его лошадь. Думая, что тот нанесёт удар клинком, Пелинор неловко увернулся, и Дюгрей резким рывком толкнул коня в бок, отчего тот потерял равновесие и упал вместе со всадником. Ногу прижало, Ламорак спешно пытался вытащить её из-под седла. Предатель кинулся на рыцаря, но не успел напасть на того, получив очередной удар на скаку от другого бойца. Лэндон поспешно поднялся и взмахнул мечом, полоснув подколенную ямку Бледрика. Тот вскрикнул и упал на одно колено.
— Взгляни на меня, Дюгрей! — завопил Ламорак, но не услышал собственного голоса из-за оглушающего гула.
Ему не нужно было видеть лицо своего подопечного, чтобы уловить ужас от осознания, что брат принесёт герою смерть. Рыцарь знал — ренегат напуган, снова превратившись в робкого мальчишку, что часами торчал в Вестминстерском аббатстве.
— Надеюсь, ты помнишь, что я не стану горевать после твоей кончины, — зашипел Лэндон, слабо расслышав собственные слова.
Дюгрей вскинул руку вперёд и крикнул куда-то за спину рыцарю. Обернувшись, он обнаружил несущегося на всех порах оборотня.
— Он — мой, Комин! — крикнул предатель и медленно поднялся на обе ноги.
Ламорак неожиданно осознал, как давно ждал этой схватки. Он сражался с отпрыском виконта множество раз, но тогда только обучал юнца. Теперь настало время проверить, насколько сэр Уэльский был хорошим учителем. Замахнувшись мечом, Пелинор бросился на Бледрика. Из-за увечья предатель не мог уворачиваться, но у него остались силы, чтобы отразить удар. Дюгрей практически не передвигался, топчась на месте. Раненую ногу он волочил за собой, только отбиваясь от яростных ударов Ламорака. Рыцарь не был сильнее своего ученика, но обладал скоростью, которую заранее отнял у Уоллеса. Он скакал, словно лесная девица вокруг костра, ликующе запрыгивая за спину, теряясь из виду, а затем нападая. Лэндон вонзил во вражеский бок клинок, и регент скорчился от боли, но тут же схватил Пелинора за руку, наставив острие меча к горлу противника.
Ламорак замер, но удара не последовало. Он знал: Дюгрей ни за что не убьёт своего ментора. Он не видел лица каледонского героя, но замешательство того будто приобрело запах страха, пропитывало его броню и вуаль, распространялась по округе и заполняла собой лёгкие рыцаря. Этот запах воодушевлял, опьянял, придавал сил. Спесивый Пелинор увернулся от клинка и вонзил свой палаш прямо в здоровую ногу противника. Враг был повержен.
Уоллес закричал. Вопль его не был похож на человеческий, под красной мантией блеснули дьявольские огни. Дюгрей оказался обскурантом. Глаза его горели адом, они топили в своей мучительной пучине Ламорака. Тот в ужасе глядел на чудовище, рухнувшее на землю.
— Ты изменник, но предал нас давно, — прошептал Пелинор.
Перед взором померкли прочие воспоминания: как юный Дюгрей всюду следовал за Лэндоном, подглядывая за тренировками рыцаря; как торжественно согласился стать его пажом; как постоянно задавал наставнику вопросы во время заседаний Совета, стоя позади. Добрые глаза, мягкие руки и доброе сердце, что не были предназначены для войны. Всё это исчезло. Под ногами Пелинора лежало чудовище, которое нужно было умертвить.
Сэр Ламорак поднял свой меч над головой, замахнувшись для последнего удара. Время будто замедлилось. Он слышал своё дыхание, чувствовал, как сильно билось сердце. Шёпоты, словно мурашки, покрывали его кожу, пробирались за шиворот и наполняли жилы чем-то инородным. Запахом колдовства. Рыцарь обернулся в самый последний момент, но оказался отброшен сильным порывом огня, пролетев над Уоллесом и угодив на чьё-то тело. Тканевые заплатки на броне, скрепляющие пластины, воспламенились, кавалерист металлическими наручами пытался их потушить. Черновласая воительница верхом на коне шептала заклятья и дышала огнём. Одной рукой удерживая длинный лук, она сразу же спешилась. Взгляд её сделался полным ярости, ворожея рычала, словно считала себя медведицей. Подойдя к одному из трупов, она вытащила из тела копье и кинулась к Ламораку. Умереть от колдовства — слишком низко для того, кто всю жизнь боролся с ним. Лэндон попытался найти взглядом меч, но тот лежал слишком далеко от него. Колдунья прицелилась.
— Мэрион, не смей! — крикнул Уоллес.
Дюгрей неповоротливо попытался подняться, но тут же рухнул обратно на землю. Ворожея остановилась, но не отпустила копьё.
— Зарекаю тебя, остановись! — завопил мятежник и вскинул руку.
Туман начал рассеиваться. Вдали Ламорак видел, как английская пехота разбивала оборотней, до него доносился клич, прославляющий Эдуарда. Барьеры из копьеносцев оказались разбиты, Уоллес проиграл. Сэр Уэльский устало рухнул на землю. Удар выбил из него воздух, тело ломило, но подозревал он, что причиной его слабости было вовсе не колдовство. Дюгрей пожалел его. Что за мерзость. Ламорак не заслуживал чьей-либо жалости, нет. Он был могущественным рыцарем, и пощада ренегата являлась для него худшим наказанием. Пелинор заслужил смерть в поединке.
Над ним склонилась Брейдфьюид. Плюнув прямо в его лицо, она занесла над головой обратную сторону копья.
— Ублюдок.
Глухой удар по голове оглушил, а затем в глазах потемнело.