XXVII
1296 год. Графство Ренфрю, Шотландия. Мэрион не побоялась привести Дюгрея в Элдерсли — в его собственный дом. Бежавшие при помощи Томаса Плантагенета обскуранты уже поджидали беглецов во дворе. Когда Бледрик и Брейдфьюид примчали к имению, мужи стоймя встретили путников, сложив руки на груди и почтительно опустив головы. Ну, кроме Комина. Он сложил лишь одну руку. В воздухе разило мракобесами и колдовством. Дюгрей ранее не ощущал столь сильного запаха. От него тошнота подступала к горлу. Однако неприятное чувство могло возникнуть и при взгляде на грязных оборотней, ещё ночью готовых было разорвать эмиссара на куски. Теперь те молчали, будто умели общаться без слов и поняли всё, как только на горизонте мелькнула рыжая макушка советника. Весь путь Бледрик осыпал Мэрион вопросами, а та в ответ лишь шептала:
— Я покажу.
И теперь, глядя на древний манор в центре Элдерсли, Дюгрей понял — он готов получить ответы. Старинное имение встречало гостей просторным фасадом. По приближению путников выжженные стены его разрастались вширь, крепчали и росли, укрывая за собой скатывающееся за горизонт солнце. Несмотря на богатые убранства и благодатные земли вокруг, поместье пустовало. Наличники в некоторых местах оказались разбиты, тропы, ведущие к главному входу, проросли листьями бузины. Широкий двор пустовал. Лишь высокий забор ограждал дом, вдоль которого росла густая изгородь из тиса. Должно быть, одним лишь чудом сад манора не высох и не сгорел дотла. Или же то являлось чудодейственной силой друидов, делающих земли плодородными даже после пожаров.
Бледрик непонимающе глядел на всех вокруг. Ему хотелось рассмеяться. Видел бы сейчас Тиберий, во что встрял его непутёвый сын! Предать короля, сбежать с незнакомкой-ворожеей и оказаться в городе, воздух которого пропитан насквозь вонью обскурантов. Видимо, Ламорак оказался прав на его счёт.
— Мы ждали тебя, повелитель, — будто почуяв смятение отступника, молвил один из ликанов и выступил вперёд.
Дюгрей оглядел его. Русые волосы, отметины на теле. Да, он, кажется, вспомнил — не этот ли ликан зарекался вернуть короля, когда его волокли под руки во дворец Роберта Брюса? Столичному посланцу хотелось роптать на судьбу, однако приходилось порицать только собственную глупость. Он сам явился в стан врагов, последовав за каким-то смутным наваждением. Это совсем не было на него похоже. Разглядывая существ вокруг и вдыхая вонь, исходившую от них, ему неожиданно захотелось повернуть всё вспять и вернуться обратно в Карлайл.
— Как тебя звать? — хмуро спросил Бледрик.
— Аонгас Комин.
— Это был ты, или же твои братья чуть не отгрызли мне ногу? — сетовал Дюгрей.
Аонгас растерянно взглянул на молодого воина. Его мелкие глазки беспокойно рассматривали говорящего до поры, пока через густую курчавую бородку не проглянулись жёлтые зубы. Оборотень осклабился.
— Отличная была схватка ведь, — Комин рассмеялся во весь голос и похлопал по плечу стоявшего рядом мракобеса. — Ты тоже сражался что надо! Я сразу понял, что передо мной ликан. Отличная, кстати, память о битве осталась.
Аонгас поднял предплечье и горделиво показал обрубленную культю. Воины вокруг засмеялись и принялись хлопать Комина по плечу.
— Я не имею к вам никакого отношения, — сухо отозвался эмиссар.
— Ты ошибаешься, — сзади раздался голос Мэрион.
Колдунья слезла с коня и последовала к остальным. Она была хмурой, голос её едва заметно подрагивал, но это не ускользнуло от ренегата. Однако ведьма-то находилась среди своих. Это ему нужно было нервничать.
— Мы привезли тебя в дом твоих родителей, — заявив, жрица подняла руку и указала в сторону поместья. — Когда ты зайдёшь внутрь, то тоже станешь нашим братом.
— Он уже наш брат, Мэрион.
Брейдфьюид подошла к Бледрику — слишком близко. Нагрудник из тонкой кожи почти касался её груди. Советнику следовало беспокоиться за свою жизнь или испытывать трепет перед тайной, норовящей вот-вот перед ним открыться. Но вместо этого щёки его залила краска, а сам он пристыженно отвёл взгляд и принялся молить Господа о прощении за свою греховную ретивость. Голова непослушно поворачивалась в сторону друида.
— Расскажи нам, Дюгрей. Ты ведь обскурант? Вроде так нас нарекли в твоём краю, — задачливо протянула Мэрион. — Как принимал свой истинный лик все эти годы, да так, чтобы тебя не поймали?
Вопросительные взгляды мужчин плавно перетекли на референта. Было видно, что оборотни ожидали жутко интересную и бравую историю о том, как хитрый мракобес одурачил всех в Лондоне и даже садистского короля, ненавидящего все прочие расы. Мэрион же глядела скорее скептически. Под её светлыми проницательными глазами Дюгрею сделалось неуютно. От мужества и гнева, бурлившего ещё пару мгновений назад, не осталось ни следа. Он нервно прочистил горло, осознав, что, вероятно, лицо его рдело сильнее волос.
— Я... — осёкся беглец, оглядываясь по сторонам. — Я не обращался.
Первая рассмеялась Мэрион. Она отошла отступника, и Дюгрею сделалось холодно и неуютно, но вместе с тем слух его наслаждался голосистыми раскатами, даже несмотря на то, что насмехалась ведьма над ним. Смех не был робким и нежным, как у других девушек. Брейдфьюид хохотала громче мужчин, ошеломляя и приободряя сильнее любого клича. Он напоминал звон золотых монет или благовест дюжины колокольчиков, в унисон озаряя воздух раскатистой волной. "Вот она — магия... — подумал Бледрик. — Колдовская музыка и два амулета, заключённых на её щеках. И никакие молитвы тут не помогут". Тут же эмиссар осадил себя за подобные мысли — тоже в мыслях.
— Неужели ты никогда за свою жизнь не принимал истинный облик? — спросила Мэрион.
— Вот мой облик, — обидчиво ответил Дюгрей, — истинный.
— Даже случайно?
— В детстве случалось, — помедлил он. — Но больше никогда.
Смех прекратился. Грудящиеся вокруг ликаны замолкли. Лица их вмиг приняли серьёзный вид. Они огорошено глядели на военного советника Брюса.
— А как жить-то без такого? — любопытствовал Аонгас.
— Не обрастать шерстью, не брызгать слюной и не рычать? — съехидничал отступник.
— Да, — приняв насмешку за чистую монету, ответил Комин с прежней серьёзностью. — Это как — иметь ноги, но передвигаться ползком.
— Или дышать исключительно ртом, когда есть нос, — подхватил другой обскурант.
— Или смотреть только одним глазом, — поддержал третий.
— Скорее не пользоваться никаким, а передвигаться вслепую, — подытожила Мэрион.
Дюгрей пытался понять, потешались ли над ним. Впрочем, он заслужил: попасть в такую нелепую ситуацию надо было умудриться.
— У нас с вами разные представления об обскурантах.
— Здесь нас называют серыми людьми, — заявила ворожея. — Если ты нас так ненавидишь, то зачем пошёл спасать меня?
"Затем, что я влюбился. Затем, что я дурак".
— Хочу получить ответы.
— Ты их получишь, когда войдёшь туда.
Дюгрей снова взглянул на поместье. Каменистый чертог с коротким донжоном угрюмо лоснился в тусклом свете сумерек. Даже за милю от него разом несло и тлением, и сыростью. Ничего счастливого он не мог укрывать в своих стенах — только скорбь. Сжав эфес меча и вздохнув, Дюгрей посмотрел на ватагу бойцов. Ликаны косились друг на друга, на лицах их читалось сомнение. Мракобесы не собирались идти с ним, ведь путь через чёрную бузину принадлежал только Лукану. И никто не смел отнять его, словно вёл он не в туманное прошлое и жестоко отнятое детство. Путь этот вёл на престол.
Дюгрей двинулся. Стебли бузины нашёптывали страшные тайны, путь петлял сквозь туман, что предрекал пугающее будущее. Широкие створы с резьбой казались порталом, ведущим прямиком в ад. Издали дорога домой казалась долгой и извилистой, однако изменник даже не заметил, как, миновав мостовую и проросший бузиной сад, добрался до входа. Ноги его волочились сами собой, тело не слушалось. Дюгрея манило в проклятый дом, и тогда он понял, что готов. Наследник вошёл.
Внутри Бледрика встретили покрытые сажей стены. Они переплетались с тенями, шептали и водили его по пустующим коридорам. Казалось, вся магия осталась снаружи. Сломанные деревянные двери со ставнями, снующие у углов крысы, ветер, покрывающий испорченную мебель новым слоем пыли, — всё это казалось чуждым эмиссару. Какие ответы ему следовало найти в этом опустевшем доме? Что должен был почувствовать? Кроме тоски внутри ничего не откликалось. Сажа на потолке темнела, искажалась и крутила завитки у макушки Дюгрея. Тёмные углы пустующих комнат делались широкими и затягивали в скорбящие воспоминания, обдавая кожу холодом. Отступнику хотелось покинуть зловещий дом и пойти согреться. Конечности его немели, сердце испуганно сжималось, а голова начинала болеть от ледяного воздуха. Здесь не было ничего, кроме опустошающего мрака.
Только этот мрак и являлся ответом на все вопросы. Он водил кругами, пугал и пленял. Пробирающий холод стал маревом, сковывающим намертво, удерживающим внутри дрёмы блудного сына. Сперва тишина дала услышать голос. Потом темнота позволила увидеть. В одной комнате не было почти ничего из того, что не поглотило бы пламя. Кочки пепла, словно топь, цеплялись за сапоги Бледрика, пытаясь утянуть того вниз. Одна лишь колыбель, расположившаяся у окна, начала сама по себе покачиваться. Она тоже была чёрной от сажи.
— Лукан, неужели ты не попрощаешься с Уильямом?
Дюгрей выхватил меч и обернулся. За спиной его стояла женщина. Голос её был скорбящий, платье в пол чернело на глазах. Только прозрачное белоснежное покрывало скрывало лицо. Наваждение глядело на самого гостя, прямо сквозь него. И тогда Бледрик обернулся. У двери топтался крепкий на вид воин, часть лица его тоже оказалась сокрыта шлемом. Широким шагом он приблизился к призрачной незнакомке и поцеловал её в лоб. Взяв маленькие женские ручки в свои, Лукан вложил в них кинжал.
— Если Ланселот заявится сюда — ты знаешь, что делать.
— Любимый, — тоскливо протянул дух.
Голос его не дрожал, но горечь чувствовалась в речах, будто сказанное доставляло воину невероятную боль. Супруги обернулись на люльку. Оттуда послышался детские плач. Колыбель беспокойно задрожала, и Бледрик наклонился, чтобы заглянуть внутрь. Откуда не возьмись, там он обнаружил свёрток, из которого выглядывала рыжая макушка. Из профиля выбивались пушистые ресницы, маленький носик и пухлые румяные щёки. Дитя капризничало, будто поняло слова отца — даже более, чем сам Дюгрей.
"Зарежь сына своего, а после и себя, чтобы не достались вы врагу" — в голове эмиссара прозвучал ответ на сказанное Луканом. То был его собственный голос.
Эмиссар схватил пальцами пухлое детское плечо и развернул малыша к себе. Ребёнок обернулся. Только теперь детское личико исчезло. На него из люльки глядела морда чудовища с приплюснутым волчьим носом и широкой пастью с рядом острых зубов. Хищный взгляд прожигал насквозь, вместо плача комнату оглушил звериный рык, и после монстр кинулся прямо на Бледрика.
Вскрикнув, он упал, схватившись за рукоять меча. Никого перед ним не оказалось: ни матери, ни отца, ни зверя в детской кроватке. Отступник тяжело дышал, медленно отползая от колыбели и не отрывая от неё взгляда. Голоса исчезли, даже детский плач. Никакие фигуры впереди больше не мелькали, только в ушах всё что-то шуршало. Шорох становился всё навязчивее и громче, пока не перерос в гул. Чуть позже ренегат понял, что то был хруст костей. Опустив взгляд, Дюгрей увидел, как наручи натягивались на его руке, сжимающей эфес. Из гадлингов прорывались потемневшие костяшки пальцев. Боль пронзила спину и с оглушающей силой ударила в голову. Советник упал навзничь. Звук ломающихся костей и рвущейся плоти заглушал стук в висках. В глазах всё плыло. Крик вырвался наружу, когда ликан выгнул спину, пытаясь унять боль в хребте. Металлические заплатки на сыромятной коже пытались удержать трансформацию, но лопались под натугой растущих мышц. Руки Дюгрея беспокойно метались по полу, он широко раскрывал рот, глотая воздух. В глаза ударило алым. Боль была невыносимая. Казалось, будто воина разрывало что-то изнутри. Оно росло, раздувалось, принимая уродливые очертания, а кости с мышцами и кожа Дюгрея лишь натягивалась на новом существе, что норовило увидеть этот мир глазами — его глазами.
— Господи, помоги мне! — взмолился Дюгрей. Только низкий вой уже не был похожим на его голос. — Господи, прости меня!
В голове слышались отцовские проклятия. Эмиссар ужаснулся — то Бог наказал его за предательство, не иначе. Именно об этом предупреждал Тиберий. Иуда ведь, говорят, тоже умер от страшной болезни. Он разросся до пугающих размеров, чтобы весь мир воочию увидел свидетельство его греха — внутреннее безобразие. Лёгкие больно ударялись об изменяющие форму рёбра. Послышался скрежет деформирующегося металла, некогда дорогая броня теперь жалко болталась на теле — новом теле. Боль по-прежнему опаляла мышцы. Дюгрей попытался подняться, чтобы убраться с этого чёртового места. Ноги пульсировали новой силой, надёжно удерживая огромное туловище. Бледрик не решился взглянуть на безобразность, что теперь заменяла ему конечности. Перед взором всё расплывалось. Свет сделался ярче, будто колья святынь пронизивали череп оборотня. Он схватился за голову и ужаснулся: не осталось в ней человеческих очертаний. Приплюснутый нос, вываливающиеся вперёд надчерепная мышца и челюсть. Острые клыки. Когтистой массивной лапой Бледрик провёл по телу — кожу покрывали тёмные редкие волоски.
Он всё ещё стонал от боли. Попытавшись шагнуть, монстр рухнул обратно на пол. Тело сотрясала дрожь. Голова по-прежнему раскалывалась — только теперь от пугающих мыслей, что посещали её. Как всякий уважающий себя рыцарь Ордена, он обязывался умертвить обскуранта, ведь давал клятву. Именно такие мысли преследовали Дюгрея — ему следовало казнить себя. Но разве не было смертным грехом самоубийство? Он ведь столько молился о защите, просил Бога уберечь его от способности обращаться. А теперь в мутных отражениях ещё уцелевших витражных стёкол на него смотрел выродок.
Чудовище стошнило. На больших лапах оно с трудом выпрямилось во весь рост, больно ударившись головой о потолок. В последний раз Дюгрей обращался совсем ребёнком — от страха перед отцовским наказанием. И тогда он был значительно меньше. Он глядел на жалкие обрывки, которые ему подарил Роберт Брюс, и вина больно кольнула в груди. И одежда, и люлька, и даже меч выглядели маленькими и никчёмными. Даже пустая комната внезапно заполнилась — им самим.
Оборотень попытался вспомнить и прочитать какие-нибудь молитвы, но попытки те не увенчались успехом. Язык его не слушался: он сделался неуклюжим и тяжёлым, теснился в пасти с двойным рядом зубов — человеческих и звериных. Вместо слов изо рта вылетали вопли и рычание, заставляющие поёжиться самого эмиссара. Страх заполнял внутри жилы и лёгкие. Дышать легче не стало, но зверюгу обуял неподдельный страх — остаться таким навсегда. Огромным, сильным и могущественным, его ждала участь братьев, что гнили на кольях Карлайла. Но ведь были и другие. Свободные. Каким когда-то являлся его отец — Лукан. Дюгрею сделалось интересно, был ли он сейчас крупнее того и сильнее. Мощь струилась по телу, раздувая мышцы и укрепляя кости. Она проникала в голову и напрочь стирала оттуда мысли о грешности нынешнего обличия. Страх перед Господом притупился, постепенно растворяясь в воодушевляющей боли.
Но ведь такие, как он, могли контролировать свои формы. Он видел подобное, когда сам охотился на потомственных. У него просто отсутствовал опыт. Зажмурившись, Дюгрей пытался сосредоточиться, но боль в теле не позволяла здраво мыслить. Но не только боль затемняла ясность в голове. Было что-то ещё, непонятное ощущение, которому изменник не находил название. Ему захотелось разорвать деревянную колыбель. Ещё ему хотелось выть, вылететь в окно, метаться по округе. У Бледрика возникло непреоборимое желание выскочить к Мэрион и подмять её в своих ручищах под всей своей массой. Грешные образы не вылезали из головы, затмив собой лики Святых на иконах, которые когда-то стояли в комнате у советника.
Он неуклюже поплёлся обратно к кроватке, то и дело нагибаясь, чтобы снова не удариться макушкой о потолок. Люлька пустовала. Дюгрей уже было замахнулся дрожащей лапой, как вдруг заметил потемневший платок, лежавший на дне колыбели. То не было одеяльцем, но точно такое же покрывало, только чище и белее, оборотень видел на призрачном образе матери. Он потянулся и поднял ткань, сжимая её в кулаке. Будто отовсюду, давно забытый материнский голос разом окликнул чудовище по имени. Из пасти ликана вырвался хриплый стон:
— Уильям.
Дюгрей вышел по двор к серым людям только через час. Ветер поднялся сильный, он кренил тисы, колыхал траву и проворно свистел над головой. Тучи сгущались, плотным полотном накрывая медную макушку, будто несли скорбь над только что открывшейся тайной. Они шептали "Уильям" и заманивали Иуду обратно домой. Редкие дождевые капли разбивались у ног. Обмотавшись остатками рваного плаща, Бледрик по-прежнему держал в руке воспоминание прошлого. Гладкую человеческую кожу его местами покрывала зола. Взгляд был угрюмым, шаткая походка говорила о том, что принимал он человеческий облик так же болезненно как и волчий. Отступник заметил ещё парочку скакунов возле тех, на которых прибыл он с Мэрион. Ликаны и друиды встретили Лукана с опаской. Лишь Аонгас первым вышел вперёд, раскинув руки.
— Смотрите, он не сбежал! — тепло отметил Комин. — Как всё прошло?
Дюгрей окинул серого человека ледяным взглядом. Крепче сжав ткань плаща у паха, он возмутился:
— А по мне не видно?
— По лицу или по телу? По туловищу могу предположить, что ты наконец-таки обратился. А вот по лицу...
— Что "по лицу"? — нетерпеливо огрызнулся предатель.
— Как бы сказать такое, чтобы голову сохранить, — задумчиво ответил Аонгас и поскрёб подбородок единственной рукой.
Бледрик фыркнул и двинулся прочь к коню. Его за руку схватила Мэрион.
— Что ты увидел?
— Моего отца звали Луканом. Мать называла меня Уильямом, — ответил Дюгрей, но тут же замолчал, размышляя, стоит ли упоминать Ланселота. — Ничего толкового.
— Зачем ты так говоришь? — Брейдфьюид поспешила за оборотнем. — Ты больше ничего не увидел? Что ты чувствуешь? Куда ты вообще направляешься?
Вопросы осыпали плечи Лукана и кружили голову. Он старался не глядеть на Мэрион, потому как вульгарные образы, связанные с ней, по-прежнему ясно всплывали в голове. Но колдунья не отставала, требуя ответы. Она ногтями впилась в руку обращённого и отказывалась отпускать. Терпение изменника лопнуло.
— Я не знаю! — крикнул Дюгрей и сбросил с себя руку ведьмы.
Поджав губы, он огорчённо замотал головой. Брейдфьюид уронила руки, точно надломленные, вдоль тела.
— Но ведь должно было произойти хоть что-то!
— Я предал своего короля. Обратился и совершил страшный грех. Этого недостаточно? — Бледрик разочарованно усмехнулся. — Как вы вообще можете принимать меня? Никто из вас даже не знает меня. Вы не представляете, что я делал...
— Убивал наших братьев, — из толпы донёсся незнакомый голос.
Обскуранты медленно расступились, и вперёд вышел дворянин. Средних лет, он был одет в лёгкую кольчугу с мантией поверху и килт. Взгляд его представлялся помертвевшим, тёмные глаза выглядели ржавыми монетами, сквозь которых не проглядывалось абсолютно ничего, кроме черноты. Но Дюгрей сразу учуял исходившую от незнакомца угрозу.
— Уильям, — сухо выдала Мэрион. Как прочие, она кланяться не стала.
— Уильям Хейзелригг, — незнакомец проигнорировал друида и вновь обратился к Лукану. — Шериф Ланарка и предводитель клана Хейзелригг, заправляющего этими землями.
— Дюгрей Бледрик.
— Можете не представляться, Дюгрей, — лениво бросил оборотень. — Или как пожелаете вас величать? Уильям? Лукан?
Хейзелригг не походил на других здешних мракобесов. У него была более складная речь, без акцента. Он держался статно, пусть казался и намного мельче своих родичей. Бледное лицо обрамляли чёрные волосы, снисходительный взгляд выдавал в нём аристократа. Шериф глядел на Уильяма снизу вверх, но делал это со столь ощутимой долей презрения, что отступнику становилось не по себе. Лукан хмурился, выпячивал грудь и бросал суровые взгляды на неприятеля, но Хейзелригг смотрел прямо насквозь, будто не находил в сопернике ничего, что могло вызвать в нём уважение. Соратник Мэрион тут же попытался взять эмоции в узды. Уж в Вестминстере он таких встречал часто.
— Можно просто "сир" или "ваше величество", — равнодушно отозвался Дюгрей.
Шериф рассмеялся. Смех его был подобен водной ряби — мелкий, порывистый и приглушённый. Но глаза вовсе не излучали радость. Как всякий чтущий себя царь серых людей — которым вскоре намеревался стать сам Дюгрей, — он был холоден и беспощаден. Где-то в глубине своего нутра Лукан ощетинился, рычал и брыкался, ощущая молчаливые угрозы и опасность, что излучали ледяные глаза Хейзелригга. Они были озёрами, в которых принято находить утопленников, речь его, пусть и складная, но местами куцая и осторожная, напоминала гильотину, отсекающую часть за частью.
— Что ж, сир, как угодно. В конце концов, мы не в Англии. Эти земли священны и не посрамлены кровожадной тенью Эдуарда, — усмехнулся лидер клана. — Здесь у нас свои законы.
— Короля здесь и вправду нет, но что с того? — не унимался Бледрик. — Сколько раз за месяц эти земли переходят от одного клана к другому?
Шериф улыбнулся, но глаза его по-прежнему оставались непроницаемыми. Дюгрей и не сразу заметил, что свита местного правителя оказалась больше, чем ликаны, прибывшие сюда из Карлайла. Они медленно выходили из толпы, словно тени, окружая последователей Лукана со всех сторон.
— Я смотрю, вам пришлись по вкусу сказки, которыми пленила вас Мэрион. Она отлично умеет заговаривать мужчин своей ворожбой.
— Это не сказки, — вмешалась жрица, выступив вперёд.
Лицо Хейзелригга ожесточилось. Он окинул друида взглядом, полным отвращения.
— Я надеюсь, что ты шутишь.
Лидер клана вышел к центру сонма и вскинул руки, будто приготовился к проповеди. Глаза его, мелкие, но бездонные, искали встречный взгляд каждого. Но Дюгрея он всё же предпочел не брать во внимание.
— Одумайтесь, братья! Вы действительно привели жалкого прихлебалу Эдуарда и хотите сделать его своим королём? — замогильный голос пробегался меж людей, сея смуту. — Спросите его, сколько ликанов он убил? Кровью скольких шотландцев омыл их же земли?
Хейзелригг порицал Бледрика, словно того и не было рядом. И всё же отступник протестовать не мог: шериф — только отчасти — говорил правду. И представать кем-то другим бывший член Ордена не собирался.
Все вокруг молчали. Ликаны неуверенно переглядывались, пристыженно опустив головы. Мэрион вышла вперёд, раскрыв рот, но лидер клана вскинул руку. Та замолкла, слова застряли где-то в нависшей тишине. В действительности чудодейственную силу имел голос Хейзелригга. Дюгрей понял — с таким повелителем ему не совладать. Он был лесом, густым и тёмным, лабиринтом, входов в который имелось множество, но выхода не существовало вовсе. Своими терниями клановец окутывал умы, заговаривал мысли похуже всякой ведьмы.
Лукан осмотрел противника. Низкорослый и сутулый, такой наверняка был паршивым воином, но, видимо, сумел повести за собой мракобесов, благодаря языку, что был острее любого лезвия. Тёмная мантия развевалась на ветру, являя таинственный мрак, что плёл вокруг себя Хейзелригг. А что Бледрик? В рваном плаще, с испуганным взором и предательским прошлым. Эти земли не примут его.
Однако он пошёл против своего короля, против графа и своей страны. Он предал отца, но ради кого? Ради этих мужей, выслушивающих уничижительные речи о своём новом короле? Словно осознав собственное унизительное положение, первым запротестовал Комин.
— Довольно, Уильям. Мы готовы принять его. Пророчество говорило, что мы отыщем Уильяма среди врагов.
— Пророчество! — Хейзелригг вскинул руки и рассмеялся. — Твоё пророчество спасёт нас от Эдуарда? Посмотри на него. Он едва держится на ногах, словно обратившийся щенок.
— Можно подумать, что ты обходишься с нами лучше, — прошипела Брейдфьюид.
Бледрик смотрел на ругающихся обскурантов, временами окидывая себя голого взглядом. Вокруг все оживились, принимаясь спорить с пришлым дворянином. Эти оборотни во главе с колдуньей явно решили разыграть его судьбу на слишком крупную карту. Ему вновь начало казаться, что над ним насмехаются.
— Я не позволю отнять мои земли какому-то... — Хейзелригг замолк, пытаясь подобрать слова, — оборванцу! И лучше вам всем отречься от вашей бредовой идеи по-хорошему. На горизонте — враг, не хватало ещё обрести его у самого носа.
Шериф возмущённо схватил полы мантии и удалился прочь. Его воины расталкивали мракобесов, освобождая предводителю путь. Друид проводила взглядом удаляющуюся фигуру вождя, а затем повернулась к Дюгрею.
— Не обращай на него внимания, — бросила она и плюнула под ноги. — Престол достался ему от отца. Что тот, что этот — оба хреновые лидеры.
— Я не понял и половину из того, что он сказал. Но кажется он мне угрожал.
— Привыкай. Здесь с тобой подобное часто будет случаться.
— Я всё ещё плохо разговариваю на языках некоторых общин. — Дюгрей крепче сжал плащ. — Впрочем, Хейзелригг неплохо владеет языком.
— Не воспринимай его угрозы всерьёз. У него привычка такая — кидаться пустыми запугиваниями. Лает, но не кусает, — усмехнулась Брейдфьюид. — Пойдём, тебя надо одеть.
— Куда?
— В город, — подхватил улыбающийся Комин. Остановившись возле Лукана, он окинул почти обнажённого эмиссара взглядом, а затем перевёл взор на жеребца, на котором тот прибыл в Элдерсли. — Ты, конечно, сир, в таком виде ехать верхом настрадаешься. Впрочем, не знаю, кому сочувствовать больше: тебе или коню.
— А ты расскажешь мне о пророчестве?
Аонгас прищурился, а затем шире улыбнулся. Расхохотавшись, он толкнул Дюгрея в плечо.
— Думается мне, ты неплохо говоришь и на нашем, раз понял о пророчестве. Мэрион тебе расскажет.
Предсказание то в некоторой степени действительно напоминало сказку. Передавали ту из уст в уста своим детям родители. Многие друиды перенимали её и выдавали за подлинную. Начиналась она с упоминания о жестоком короле Эдуарде, отправившегося в Восьмой крестовый поход, где он, по предвещанию, должен был погибнуть от рук обскуранта, но чудом выжил. Нарушив естественный порядок вещей и непреднамеренно изменив свою судьбу, Эдуард Длинноногий не избежал печальной участи, а лишь отодвинул её. Но всё изменилось, когда царская нога ступила на священные шотландские марки, куда он по собственной ошибке и отправил своего палача. Убийца тот носил имя предателя, воевал под знамёнами вражеских войск. Был волос его рыжий, ведьминский, как у матери, наделяющий будущего шотландского короля способностью менять лики. Сила к нему перешла сразу от двух оцтов: одна — врождённая, а другая, более могущественная, оказалась приобретённой, чья мощь передавалась от самого Христа. Но те, кто пишут историю, лгут, говоря, что спаситель Шотландии был врагом серых людей. Он оказался пленным принцем. И лишь самые безумные смельчаки смогли вызволить его из неволи, чтобы в ответ он освободил Шотландию от английского гнёта и убил короля Эдуарда. В пророчестве имя героя не упоминалось, но ведуньи нарекли его Принцем волков.
Мэрион очень любила эту историю. Дюгрею же она казалась диковинной, пусть и напугала его до чёртиков. Колдунья не смогла вспомнить, когда услышала эту легенду впервые. Лишь помнила, что ей рассказывала об этом почившая мать. Бледрика тревожили подробности пророчества. Но, начиная верить во всё сказанное, его больше настораживало туманное будущее. Убить короля? Освободить Шотландию? Он ведь уже собирался отправить весточку Ламораку о своей кончине, а после благополучно почить от страха! Ему не стоило серчать на Тиберия, когда тот душил мальчишку своими грандиозными планами. Тут намечалось что-то гораздо хуже.
— Ты уверена, что это стоит принимать за истину? — прошептал Дюгрей, глядя на костер в очаге.
— Да. Мама говорила, что он будет очень рыжим и очень красивым.
— Правда? — Лукан обернулся на ведьму.
— Нет. Но я себе его так и представляла.
Бледрик снова уставился на огонь, разлёгшись на перине и опёршись на локоть. Мэрион привела его к себе домой. Достала ему одежду одного из своих братьев — погибшего. Льняная рубаха душила Дюгрея запахом оборотня и виной. Ему было стыдно заглядывать в глаза Брейдфьюид. Но и при мыслях о Тиберии, возлагающего на него огромные надежды, также становилось не по себе.
— Меня тут все знают. Но что если эта история — обман?
— Послушай, Дюгрей. — Мэрион взяла отступника за руку, и ему нестерпимо захотелось, чтобы она её никогда не отпускала. — Твой Бог ведь тоже посылал пророчества.
— Да. Но это другое.
— Лично я не вижу разницы.
— Ты не понимаешь, — разочарованно отрезал ренегат. — Хейзелригг прав. Я убивал обскурантов. Меня взращивали для этого.
Мэрион грустно улыбнулась. Взгляд её опустился мужчине на грудь. Эмиссар понял, что она тосковала по брату, когда жрица провела ладонью по льняному вороту.
— Я знаю. Как и другие. Но ведь ты жил в неведении.
— С чего мне принимать ваши легенды за истину?
— Потому, что всё сказанное — правда. Всё, начиная о походах твоего царя на Восток, заканчивая вот этим...
Мэрион подняла загорелую руку и провела по волосам Дюгрея. Он усмехнулся. Уж в здешних краях рыжим цветом никого не удивишь. У него были медные волосы — не более, чем у тех, кого принято сжигать, и не менее, чем у кельтских переселенцев. Ничего особенного.
Бледрик взглянул на Брейдфьюид. Она явно с ним заигрывала. Возможно, даже плела колдовство прямо у него под носом, очаровывая и толкая на опасный, тернистый путь. Друид привстала и склонилась над ним. Чернявые волосы заслонили собой огонь и всю комнату, раскрывшись вокруг красивого лица, словно вороньи крылья. Дюгрей чувствовал её тяжёлое дыхание на своих губах. Он приподнялся на локте.
Перед взором тут же мелькнуло суровое лицо Ланселота. Беспощадный взгляд блестел в темноте, словно сталь, острая и твёрдая, норовящая проткнуть сына-предателя насквозь. Губы отца шевельнулись. Неясный шёпот оказался оглушительнее вопля ликанов. То были проклятия.
Дюгрей дёрнулся и увернулся от поцелуя Мэрион, которая вовремя выставила руку, чтобы не упасть. Он вскочил на ноги и, отойдя в сторону, закрыл глаза. Губы его принялись шептать:
— Господи, пожалуйста, помоги мне справиться с грехом страсти.
— Что ты там бормочешь? — обиженно спросила Брейдфьюид.
Изменник повернулся к ней. Она поджала губы и нахмурилась, скрестив руки. Сорочка, сползавши с плеча, болталась около груди, волосы не прикрывали тело, а лишь ниспадали с плеч. Бледрик шумно сглотнул, но взгляд уводить не стал.
— Опять колдуешь? — сдавленно он выпалил. — Снова пытаешься своей ворожбой меня на грех толкнуть.
Мэрион окинула обскуранта взглядом, а затем принялась заливисто смеяться. Лукан потребовал, чтобы она замолчала, но ведьма явно не собиралась его слушать.
— Снова я в этом виновата? — порывисто спросила жрица, пытаясь сдержать смех и указывая пальцем на чресла Дюгрея.
— Ты же колдунья, — парировал ликан. — Не смейся!
— И что, по-твоему, я стану тратить свою магию, чтобы соблазнить столичного мальчишку? Ты сам блеешь при виде меня.
— Это неправда, — неуверенно пролепетал Дюгрей.
— Да ты ни одну свою молитву вспомнить не можешь, как только меня видишь! И хоть какую умную мысль тоже, кстати.
— Это всё твои проделки!
Мэрион стала смеяться ещё сильнее. Упав на спину, она обхватила руками живот. Дюгрею её смех напомнил удары теперь уже массивных церковных колоколов на Пасху, когда все улицы наполнялись волшебным звоном, столь мощным и воодушевляющим, что сердце само подпрыгивало от радости. Он закусил губу, чтобы не начать смеяться вместе с ней — над самим собой.
— Буду я верить словам какой-то колдуньи, — молвил Лукан и отвернулся. — Мне ты можешь врать, но Бог всё видит. И твои намерения тоже.
— Вот именно. И мои боги, и твой Бог видят меня насквозь, — тепло отозвалась Мэрион и встала. — Если я чиста перед ними, то с какой стати мне врать обычному человеку?
Слабая улыбка Дюгрея пропала с лица. Взгляд его сделался тоскливым и холодным. Он отвернулся.
— Разве я могу считаться человеком? Просто жалкий выродок, как и все мне подобные.
— Значит, в Лондоне нас так величают?
— Вас не величают. Четвертуют публично и вешают головы у городских ворот. Детей, женщин и стариков тоже.
Мэрион подошла к Бледрику и положила на его плечо руку. Голос её больше не был звонким и озорным.
— Так, какие ещё причины тебе нужны, чтобы продолжить дело своего отца?
— Моего отца? Я даже не знаю его. Не успел узнать, — горько заметил Лукан.
— Ты знаешь достаточно. Знаешь имена: его и палача, убившего Лукана.
Волчий принц с опаской поглядел на Мэрион. Та смотрела в ответ сурово, не было в женских глазах ни толики печали.
— Этот палач и взрастил меня.
Брейдфьюид задумалась и опустила руку. Она пыталась понять, какой смысл вложил в свои слова оборотень. Лукану же не хотелось вдаваться в подробности.
— Выродки — те, кто считает, будто в этом мире нет места отличным от них людям. Готовые выжигать таких и окроплять их кровью мирные земли, — прошептала Мэрион. Её ладонь легла на челюсть Бледрика. — И да, мы есть люди. Быть может, другие. Но это право не может у нас отнять никто. Ни короли, ни деканы, ни деспотичные отцы.
Дюгрей смотрел в глаза друида и видел в них ночь. Была она безжалостна и отважна. Звёзды в ней напевали давно забытые мотивы, которые он оставил когда-то в своей колыбели. Достав из рукава мамин платок, Лукан сжал его в кулаке. Он был готов принять эту ночь. Наклонившись, ликан поцеловал Мэрион. В комнате пахло мракобесом — наконец Дюгрей смог учуять, что запах исходил от него.