XXVI
— Напоминаю вам, что рыцарь сэр Галахад, — хрипло протянул лорд-канцлер, укоризненно взглянув на дочь, — и рыцарь леди Ивейна самопроизвольно вторглись в частную собственность, устроили стрельбу в жилом квартале, подвергая опасности гражданских, а ещё упустили возможного подозреваемого в убийствах в Уайтчепеле. Граф Пьетро-Поль Саворньян де Бразза, очевидно, был в курсе саботажа, а потому обвиняется в укрытии столь грубого нарушения. Все трое обязуется ответить перед Советом, который и решит, стоит ли созывать трибунал.
Рыцарь-командор взглянул на виновную троицу, покорно склонивших головы поодаль от стола. Галахад держался достойнее остальных. Впрочем, ему было не привыкать оказываться на этом месте, ловля осуждающие взгляды восседавших за Круглым столом и самого Совета. Таковой являлась участь рыцаря-бунтаря. Сенешаль временами бросал обеспокоенные взгляды на людей за трибунами. Однако, к удивлению командора, молодой офицер держался куда твёрже, чем ожидалось. Тереза же смотрела в пол. Дюгрей видел, как подрагивали её худенькие плечи, как она нервно кусала губы. От вчерашнего пыла не осталось ни следа. Гордость не позволяла ей взглянуть на брата. То было её решением — отречься от милости командора.
Сэр Лукан смотрел только на неё. Судьба двух остальных его уже мало заботила. Галахада он пытался отгородить от подобных выходок давно. Если бы только Кент помог ему найти убийцу, а не продолжил доставлять неприятности Лиззи и её сестре, то всего этого можно было бы избежать. Так или иначе Гаррисон предпочёл обесценить просьбы и даже приказы не только своего давнего брата, но и рыцаря-командора. И за это обязывался ответить. Пьеру же просто не повезло, что в наставники ему достался Кент, который и подвёл сенешаля под монастырь. Похожую ситуацию Бледрику уже приходилось наблюдать: только на месте эгоистичного и непрофессионального ментора стоял сэр Гавейн, а Галахад был его учеником, вечно встревавшим в неприятности из-за наставителя.
Но Тереза — попала под жестокую волю собственных чувств. В глазах брата она оказалась не так опытна, чтобы уметь отделять службу от личных переживаний. Рыцарь-командор хмыкнул и отвёл взгляд. Тесса уже давно не была ребёнком. Возможно, одно наказание послужило бы ей уроком. В конце концов, каждому рыцарю предстояло пройти через нечто подобное. Дюгрей проходил. Его били, забивали гвозди в тело, вешали и сжигали. И всё это за один год!
Разглядывая свои гантированные руки, Лукан уставился на неровный шов на кончике одного пальца. Голос лорда-канцлера сделался приглушённым, отдавая диминуэндо где-то на задворках сознания. Командор провёл пальцем по концу перчатки. Стежки немного кренились влево, образовывая выпуклую борозду на коже. Бледрик попытался её пригладить — тщетно. Тогда командор неожиданно пришёл к одной престранной мысли: сгиб, явно выбивающийся из ровной и тугой поверхности ткани, более не раздражал его. Борозда у шва стала последними месяцами в долгих монотонных столетиях Лукана. Он не мог её сравнять, но теперь скорее смирился с очевидной вещью — не всё поддаётся контролю. Некоторые перемены нужно просто принять. Мелкая и аккуратная строчка на перчатках оказалась оковами, стесняющими истинную сущность Дюгрея, которую некогда пробудила Мэрион и сама же её похоронила: неугомонную, рычащую и необузданную, которую невозможно было казнить физически. Но теперь созданная Лиззи неровность на перчатке дала трещину этим оковам. Из крошечной дырочки медленно, но уверенно вытекало всё то, что рыцарь пытался спрятать внутри парадного мундира веками: любовь, страх, отчаяние и тоску. Из неё же вытекала и вина, которую он припрятал на дне своего сердца, закупорив её вместо надежды и бережно охраняя, словно то было самым ценным, что имелось за его грешной душой. Но хранить ему следовало не вину.
Ошеломлённый внезапностью своего открытия Бледрик вдруг пожелал признаться в любви Мартен. Одиночество, дотоле тлением расползавшееся по его сердцу, вдруг сгорело под натугой опьяняющих чувств. Непонятное ликование установило свой стяг в груди Дюгрея, и он внезапно почувствовал такой подъём сил, что был готов стиснуть весь Вестминстерский дворец. Он вскинул голову, взглянув на сестру.
Ему захотелось прошептать заветные слова Терезе, ропотно ожидающей решения суда. Внемлив звонкому голосу, командор покосился на отца. Несмотря на то, что тот взращивал внутри него скорбь и ненависть, звенящий голос Тиберия и широко расставленные руки делали его святым. Дюгрей понял: ему больно судить дочь, как и брату смотреть на уже влажные щёки сестры. Как далеко собирался пойти Совет? Рыцарь покосился на болезненно бледного графа Дизраэли, а после и на других членов собрания. В их взглядах скрывалась решимость обвинить кого-то во всех ошибках Круглого стола: в делах с обскурантами и мятежниками. Им просто была нужна показательная казнь. Даже если наказание окажется несуровым, что-то определённое надломится в Терезе. Она была идеалисткой, отчаянно борющейся за свою репутацию в Ордене. Только теперь та будет запятнана вердиктом трибунала. Дюгрей вновь посмотрел на отца. Вот оно — бремя лорда-канцлера. Однажды он отправил сына на верную погибель, а теперь выпрашивал у комиссии наказание для дочери. Пожалуй, каждому рыцарю суждено пройти через что-то похожее. Но не все выдерживали. Первый Галахад, сын Ланселота, не выдержал. Очевидно, Тесс тоже не выдержит.
В тот день стол не казался круглым для командора. Он чувствовал себя ожившей картиной, которую лукаво разглядывал беспощадный взгляд Совета. Доблестные кавалеры представлялись вовсе не воинами Круглого стола, а гаерами, разыгрывающими спектакль, напрочь дискредитирующий лицо всякого рыцаря и глумливо откликающийся в каждом оскале смертных снобов, не имеющих мозолей на руках и незнающих цену человеческому достоинству. Они принимались изгаляться над самой сущностью Ордена, уничтожая даже зародыш идеи о том, что восседавшие за столом тоже были живыми людьми. Совет не заботили жертвы в Уайтчепеле. Да и вовсе ничего не трогало. А собственную безнравственность и алчность его члены охотно оправдывали суровыми требованиями господствующей ныне — как и всегда, впрочем, — формации — класса имеющего. А потому изжившие себя идеи доблести и рыцарской чести лишь бледным эхом откликались в этих понурых стенах дворца, который ныне превратился в тюрьму для самих рыцарей. И Дюгрей знал, кто стал главным узником, кто оказался обездоленным заложником наскоро переменчивого общества, где ныне рыцарь представлялся скорее аксессуаром у стен личных имений, чем живым и могущественным существом, схоронившим не одну династию королей. Это был соратник самого короля Артура. Это был его отец.
Многострадальный Тиберий Бледрик преподносил в жертву собственную дочь, чтобы сохранить жалкие устои уже изжившего себя Круглого стола. Живя призраками прошлого, он был готов пойти на всё, чтобы сохранить Орден. Всегда. Но если у лорда-канцлера не хватало то ли отваги, то ли жестокости разрушить уже тлеющие устои братства, то у Бледрика духа на это хватало сполна. Командор сидел третьим от печального Ланселота. Сжимая в кулаке неровный шов перчатки, ему казалось, будто пальцы касались вовсе не кожи, а серебра.
Дюгрей родился Иудой. Таков был его крест — ренегата, продавшего свою душу. И если виконт не мог не отдавать всё дорогое Круглому столу, превращая святыню в жертвенный алтарь, то в тот самый момент Лукану отчаянно захотелось признаться сестре в любви. И не только ей. На жертвы Бледрик был не готов идти более. Проведя ещё раз пальцем по шву, рыцарь встал с места.
— Лорд-канцлер, — с нажимом промолвил командор.
В зале воцарилась тишина. Тереза подняла затуманенный взор на брата и всхлипнула. Хищные взгляды членов Совета уставились на Дюгрея.
— Позвольте отметить, что обвиняемые рыцари отправились в Уайтчепел по моему приказу.
Виконт нахмурился. Раньше Лукан под столь пристальным и суровым взглядом отца почувствовал себя маленьким и никчёмным. Но не сегодня. Дюгрей планировал воспользоваться снисхождением Совета. Да, они с Бенджамином сильно повздорили, но всё же командор наивно рассчитывал, что Дизраэли прикроет его — как всегда делал. Во всяком случае, пока последняя партия утеклецов-мракобесов не отправится в Герат. А если всё уляжется, и рыцарям удастся избежать наказания, то Лукан непременно помчится к Лиззи и скажет ей заветные слова.
Он больше не боялся. И больше не желал обвинять себя за то, что сделали с его Мэрион обскуранты.
Перед взором по обыкновению должно было появиться окровавленное лицо жены. Она, должно быть, шептала, но муж её не слышал, заведомо зная, какие слова та молвит.
— Прости себя.
Но Брейдфьюит не было. Моргнув раз-другой, рыцарь-командор видел только заплаканную Терезу, которая встревоженно наблюдала за братом. Командору показалось, будто Тесс не хотела, чтобы он заступался за неё. Значит, всё-таки переживала.
Дюгрей вновь моргнул. Мэрион не появлялась.
Сегодня он обещал себе жить настоящим. И если ему придётся отправиться в ад за теми, кого он любит, то Лукан непременно так и поступит.
— Вы хотите сказать, что сами отправили рыцарей в Уайтчепел? — спросил Тиберий. — Почему не указали это в рапорте?
— Я проводил собственное расследование по поводу активностей повстанцев в этом районе. И отправил рыцарей на разведку, — резюмировал командор. На второй вопрос ответом не нашёлся. — Я также дал им разрешение заполучить сведения любым способом.
— То есть они вторглись в дом той женщины не просто так? — подозрительно сдавленно прозвучал голос председателя с трибун.
Дюгрей осёкся. Хищные глаза сразу устремились в высокие ряды столов. Он сразу понял, к чему клонил глава Совета.
— Меня изначально заботил вопрос, почему рыцари вторглись именно в этот дом, — добавил Дизраэли.
— Планировалось обыскать не только то жилище. Но сэр Галахад вместе с леди Ивейной ничего там не нашли. — Дюгрей для уверенности неустанно поглаживал стежки на перчатке.
— Тогда, что защищал обскурант, якобы напавший на сэра Галахада? — встрял виконт Бледрик.
— Мы не можем знать, защищал ли он. По словам комиссара Далглиша из Скотленд-Ярда и самих рыцарей, он лишь находился поблизости, — ответил Лукан. — Очевидно, заметив, рыцарей Ордена, он бросился на попятную.
Лорд-канцлер удовлетворенно кивнул. Однако Бенджамин никак не унимался. Его бледные щёки и затуманенный взор настораживали Дюгрея. Он явно выглядел больным. Только какую болячку мог подцепить потомственный вампир, тогда как давеча Бледрик застал его в добром здравии?
— Вам не кажется это странным, сэр Лукан? Слишком удобное стечение обстоятельств, — с подозрением высказал председатель. — Я понимаю, вам неприятно видеть в обвиняемых вашу сестру...
— Мои личные отношения не имеют никакого значения в данном деле. Я, как рыцарь-командор, могу начинать собственные расследования ввиду своего положения, что и сделал.
— По моим данным, в том доме проживает русская, которая, по слухам, когда-то привлекалась в пособничестве мятежу. Кстати, как и её мать.
Внутри Лукана всё похолодело. Он сжал кулаки. От его уверенности ничего не осталось. Должно быть, Бенджамин следил за ним. Возможно, даже за Лиззи.
— Давно в Ордене возымели силу слухи? — спросил командор.
— Действительно, граф Дизраэли, — вмешался виконт.
— Её дело удивительным образом пропало из архивов розыскной штаб-квартиры, но мы сейчас не об этом, — сообщил граф и одобрительно кивнул трибунам. — Возможно, обскурант помогал ей замести следы. Возможно, он и напал на наших рыцарей, которые проводили расследование. Если только эта Гурвиц сама не является мракобесом .
— "Возможно"? При всём уважении, но ваши выводы не совсем относятся к делу, — парировал рыцарь-командор. — Да и мы не можем полагаться на ваши догадки.
— В таком случае есть и другой вариант. Сэр Галахад и леди Ивейна несанкционированно вторглись в чужую собственность и нарушили целый ряд рыцарских предписаний, поставив под угрозу не только жизни гражданских, но и секретность нашей организации.
— Рыцарь-командор, значит, вы не просто так отправили сэра Галахада на разведку именно в тот дом? — спросил лорд-канцлер.
Дюгрей помедлил. Он слишком поздно осознал, что любое слово могло поставить под удар его близких — даже тех, что не находились в Вестминстер холле в тот день.
Неожиданно голос подал сам Гаррисон. Выступив вперёд, он обратился к Совету:
— Мы ничего не нашли в доме у той семьи. В ходе расследования я и сэр Лукан также столкнулись с сомнительными сведениями о привлечении возможной подозреваемой...
— Замолчите, сэр Галахад! — крикнул виконт Бледрик. — Вы не можете говорить до тех пор, пока я не дам вам слово.
Но Кент всё не унимался. Члены Совета, восседающие на самых ближних рядах аудитории, зашептались и прижались к спинкам стульев, отстраняясь от рыцаря, как от прокажённого. Тот не придал этому значения.
— Я следил за ней долгие месяцы и тщательно обыскал её дом. Ничего подозрительного не было найдено.
Тиберий уже собрался снова заткнуть смутьяна, но к Галахаду присоединилась и Тереза. Сравнявшись с ним, она крикнула.
— Это чистая правда, лорд-канцлер! Мракобес очевидно следил за нами. Он не имел никакого отношения к дому Гурвиц.
— Довольно! — яростно закричал виконт. На лбу его выступил бисер пота, щёки раскраснелись.
— Неужели слово и самого лорда-канцлера для вас лишь пустой звук? — глумливо спросил Бенджамин. — Вам придётся ответить за своё неуважение.
— Да, — подхватил Тиберий. — Вы оба ответите за нарушение субординации. Я лично позабочусь о том, чтобы вам двоим ужесточили наказание.
— Лорд-канцлер, они имеют право высказаться! — вставил командор. Отец махнул рукой и отвернулся от него. — В конце концов, речь идёт об их репутации.
Повернувшись к трибунам, виконт Бледрик вскинул руки. Он лишь на мгновение обиженно покосился на дочь. Тем временем сэр Лукан пристально следил за графом Дизраэли. Состояние старика его не очень уже и беспокоило. Рыцаря-командора тревожило то, что председатель всерьёз затеял отыграться на нём через сестру.
— Совет должен вынести решение: будет ли созываться трибунал для рассмотрения дела? — спросил виконт.
Люди, восседающие на трибунах, озадаченно озирались друг на друга. Гулкий шёпот пронёсся по рядам, напоминая возливый рокот городских улиц, пока наконец, закашляв, с места не поднялся Боб Дьявол. Ослабленно он объявил:
— Трибуналу быть. Но для начала Совет хотел бы выслушать мнение рыцаря-командора. Он ведь тоже может привлечься к суду, — граф обратился к Дюгрею. — Так скажите нам, сэр Лукан. Если вы отправили на разведку именно туда этих рыцарей, то, пожалуй, лорду-канцлеру стоит назначить новую группу для расследования о причастности Гурвиц к мятежникам или, вероятно, даже к обскурантам. Или же то было всё-таки обычной неорганизованностью и саботажем сэра Галахада и леди Ивейны, повлёкшие за собой столь существенные последствия?
Болезненное лицо председателя, однако, не выражало ничего: ни ликования, ни жажды мщения. Оно даже не излучало привычное спокойствие. Старику, очевидно, насаждала боль, а потому он пытался укусить всех, кто находился рядом.
Рыцарь-командор опустил взгляд. На сестру он больше не глядел. Одно лишь слово, и Мартен с сестрой припишут к ведьмам. А Лукан не понаслышке знал: если на твой след напали рыцари Круглого стола, заподозрив в ереси или иной подрывной деятельности, то не отстанут уже никогда. Они были готовы сжечь невиновного, если найдут на то свои причины. Всегда находили.
Вместе с тем глупо оказалось полагать, что Бенджамин собирался держать себя в руках, пока их партнёрство было ещё в силе, и не опустится до того, чтобы мстить Дюгрею через Тессу. Совету нужна была не просто показательная казнь. Они нуждались зрелище. А тут одним махом удастся поставить на место и рыцаря-командора, и его отца. Если дело дойдёт до короны, то королева наверняка потребует, чтобы виконта Бледрика сместили с поста лорда-канцлера из-за опороченной репутации.
— Мы ждём вашего ответа, сэр Лукан, — хрипло процедил Дизраэли, но тут же принялся кашлять.
Дюгрей сжал кулак. Складка на тугой коже перчатки обдавала холодом, словно то была не ткань, а серебро. В тот день рыцарь оказался лишён выбора. Он — Иуда, и ему предстояло сдать кого-то. Искариот заговорил:
— Раз трибуналу быть, то под него следует отдать только меня. Я старался, чтобы от взора Ордена не ускользнуло ничего. В убийствах Уайтчепела могли быть замешаны обскуранты — об этом свидетельствуют отчёты судмедэкспертов, — ответил Бледрик и опечаленно опустил взгляд. — Заинтересовавшись прошлым леди Гурвиц, я послал на тайную операцию сэра Галахада и леди Ивейну с сенешалем де Бразза. Они ни при чём.
— В таком случае прошу Совет быть снисходительнее при вынесении вердикта, — вмешался лорд-канцлер. — На слушании нужно решить, привлекать ли к ответственности рыцаря-командора.
Это был прецедент. Никогда и никого ранее с титулом рыцаря-командора не привлекали к суду. Лукан почувствовал вину за то, что обесчестил наследие — вовсе не Ланселота и даже не самого Артура, а первого рыцаря-командора при Круглом столе — Галахада, своего покойного брата. Но ещё больше Дюгрей чувствовал вину перед Лиззи. С начала их знакомства он доставлял ей одни лишь неприятности. Никакое признание в любви не загладит и не смягчит то, что ждало её впереди.
По рядам трибун разносился суетливый шёпот. Вылетая из одного скверного рта, он залетал в другой. Лица судей сделались безликими. Они были лишь массой, жестокой и беспощадной, возвышающейся над Луканом и норовящей поглотить его. Не хватало тыкающих пальцев, факелов и петли, но даже имеющееся напомнило Дюгрею времена, когда его повесили.
С места вновь поднялся председатель. Дыхание его было тяжёлым, он опирался на парапеты, чтобы не провалиться прямо в зал. Его состояние вызывало тревогу уже у всех в Вестминстер холле. Снова кашлянув, он вытер руку о мантию.
— Осмелюсь выступить первым, но, — Бенджамин замолчал, пытаясь выровнять дыхание, — таковым было наше общее решение, которое мы обсудили ещё вчера.
Все замолкли и устремили взгляды на графа. Лишь Галахад изредка виновато косился на Лукана.
— Совет собирается... — Дьявол с опаской оглядел толпу вокруг. — Собирается...
Председатель притих. Голос на последнем слове сделался необычайно низким и утробным. Вновь окинув растерянным взглядом зал, он прижал кулак к губам и стал сильно кашлять. Перхание его было столь натужным, что Лукану показалось, будто Дизраэли разрывало что-то изнутри. Он не сразу заметил белую слизь, точно пену, вытекающую из его рта. Бенджамин рухнул на сидение и скатился прямо на пол. Сидящие рядом члены Совета вскочили со своих мест и принялись суетливо кружить над графом, склоняясь над ним и перекрикиваясь. Дюгрей непонимающе взглянул на Галахада. Тот точно так же глядел на сэра Гавейна, уже стоявшего на ногах и продвигающегося к лестницам, ведущим наверх к аудитории. Бледрик последовал за ним. Бегом пересекая залу, он рывком взобрался вверх по лестнице. Расталкивая людей, рыцарь бросился к председателю.
Тело бедолаги сотрясала судорога. Он корчился на полу, сжимая костлявыми пальцами мантию. Граф беспокойно ворошил руками по полу, стараясь ухватиться за что-то, и широко раскрывал рот, пытаясь глотнуть воздуха. Однако изо рта валила пена вместе с кровью. Зрачки сузились, кожа покрылась испариной. Морщинистое лицо поразила гримаса боли и страха, словно Бенджамин не понимал, что с ним происходило. Дюгрей присел возле тела старика, рядом с Джоном. Тот отвлёк рыцаря-командора.
— Он звал вас.
Лукан бросил настороженный взгляд на Роулендса, а затем придвинулся ближе к Бобу. Приподняв голову вампира, Бледрик растерянно глядел на него. Его отравили? Какой яд мог взять потомственного обскуранта?
— Приведите помощь! — крикнул сэр Лукан.
Голова Дизраэли беспокойно металась в руках командора. Заметив рыцаря, старик крепко вцепился в полы его мундира. Взгляд графа сделался полным отчаяния. Подрагивающие губы раскрылись, и Дюгрей наклонился ближе, дабы услышать, что тот собирался сказать. Дьявол шепнул лишь одно — имя:
— Ламорак.
Сэр Лукан изумлённо уставился на больного, но тот уже подозрительно не двигался. Немигающий взгляд Дизраэли уставился куда-то мимо Лукана в пустоту, рот безвольно раскрылся. Лишь тихий, едва уловимый во всем гвалте хрип ещё свидетельствовал о том, что глава Совета жив.
Лукану следовало предпринять что-нибудь, но командор лишь застыл на месте. На его губах играло проклятое имя, которое Дюгрей старался забыть все эти века. Ламорак был губительной силой возмездия, ужаса и олицетворением самого страшного греха, который совершил когда-то Бледрик, и который определил его дальнейшую судьбу, — предательство. Ламорак был верёвкой, на которой когда-нибудь повесится Иуда, рыжий и безобразный. Петля стягивалась на шее. На горизонте мелькнула смерть веролома.
Уловив боковым взглядом по-прежнему сидящего рядом сэра Гавейна, Дюгрей покосился на него. Судя по побледневшему лицу рыцаря, он также услышал то, что шепнул Дьявол Лукану. Кавалеры озадаченно переглянулись.
Пытаться выведать что-то у графа не представлялось возможным — он едва ли дышал. К толпе приблизился лорд-канцлер. Наклонившись над сыном, он непонимающе взглянул на того.
— Что с ним такое?
— Не знаю.
— За помощью уже пошли. Его нужно вывести отсюда, — наказал Тиберий.
Коротко кивнув, Дюгрей взял на руки Дизраэли и двинулся к выходу. Шедший впереди Гавейн расчищал путь, отводя в сторону руками членов Совета. Он то и дело пугливо оборачивался на Лукана и председателя на его руках. Вперёд выскочил Герберт Катченер, хватая Бледрика за плечи и не желая отходить в сторону.
— Что с ним? Я хочу знать, что с ним случилось!
— Мы это обязательно выясним, — стиснув челюсти, процедил Лукан.
— Его отравили?
— Возможно, — выдал командор и натужно вдохнул, пытаясь удержать увесистого председателя. А ведь он казался всегда сухим стариком.
— Кто посмел?! — возмутился барон.
— Сэр, прошу вас, — за рукав силой оттащил барона Джон, а затем пропустил Дюгрея вперёд.
Бледрик, провожая взглядом Катченера, продвигался к выходу, пока внезапно его отвлекли крики. Среди них был и голос сестры. Рыцарю-командору не сразу удалось отыскать Терезу в толпе. Однако, когда он нашёл её, то, к своему удивлению, обнаружил, что Ивейна показывала пальцем в его сторону — на Дизраэли. Лукан опустил взгляд.
Тело графа раздувалось, тяжелея с каждым мгновением. Мантия натягивалась на некогда костлявом туловище, кожа приняла мёртвый оттенок. Она становилась плотнее, облегала череп и натягивалась прямо поверх глаз — открывшихся глаз. Лицо его оставалось практически беспристрастным, лишь зрачки в прорезях беспокойно носились из стороны в сторону. Хрип сделался гортанным, тёмная желчь вытекала изо рта. Ему было больно. Обруч фамильного перстня на удлиняющемся и раздающемся вширь пальце растягивался, швы под одеянием лопались.
Лукан уронил председателя прямо на пол и уже начал отходить, как когтистая лапа вцепилась ему в ногу, не желая отпускать. Бенджамин уставился широко распахнутыми глазами на Дюгрея и снова назвал Ламорака, но уже выкрикнул это имя громко на весь зал, словно проклятье. И без того редкие волосы у чудовища выпали, перепончатая кожа обтянула кости. У носа и левой скулы та стала отпадать слоями, оголив лицевые мышцы. То же произошло и с кистями рук. Кости черепа также стали искривляться, деформируя голову. Изо рта выступили бритвенно-острые клыки, выталкивая наружу человеческие зубы. Ужасная вонь исходила из пасти вампира — то воняла его сворачивающаяся кровь. Она почернела и сделалась невероятно густой, разъедая кожу вокруг и губы, пока те и вовсе будто не выгорели на бледной морде. Теперь звериный оскал сделался куда страшнее, ведь зубы уже ничего не прикрывало.
Рыцарь-командор отдал приказ другим воинам браться за оружие. Сэру Гавейну он велел вывести членов Совета и лорда-канцлера.
Дюгрей видел, как обращались вампиры. Как бы нелепо это не звучало, но превращаться в монстров было прерогативой оборотней. Раньше при полной трансформации у Дизраэли чернота зрачка заполняла всю глазницу, кожа становилась бледной и гладкой, а из-под верхней губы выступала лишь парочка клыков. Подобная форма ни в какую не походила на то, в какого уродца превращался граф теперь.
Зверюга в последний раз истошно окликнула Ламорака, но имя исказилось, а голос и вовсе перестал напоминать человеческий, словно Дьявол вмиг разучился говорить. Отцепив впившуюся в плоть когтистую лапу обскуранта, Лукан принялся отступать спиной. Теперь Бенджамин возвышался над ним, но вовсе не нападал. Схватившись изуродованными руками за голову, он начал издавать звуки, которых Дюгрей не слышал никогда. Вопли лишь немногим напоминали гудок паровоза, но вместе с тем оттеняли отчетливый вибрирующий рык. Казалось, словно вампир пытался что-то сказать. Несложно было догадаться, к чему же он взывал. Чудовище просило о помощи.
Однако уже через мгновение оно перестало издавать звуки. Дьявол мотнул головой и уставился на Лукана, уже державшего того на мушке. Чёрные точки смотрели на командора в упор, пока глаза полностью не заволокло тугой пеленой, делая безжизненный взгляд графа ещё более пугающими. Стрекочущий рык был единственным звуком, напоминающим, что в Вестминстер холле ещё кто-то остался. Все рыцари замерли. Бледрик снова попытался найти сестру. Её следовало вывести отсюда хотя бы потому, что с подобной тварью ранее не имел дело ни один рыцарь, и подвергать Ивейну опасности брату вовсе не хотелось.
Монстр снова издал леденящий душу звук — словно осколки отскакивали от высоких стен и скручивали все внутренности. То не было ни рыком, ни храпом, ни хрюканьем. Лишь протяжным рёвом, напоминающим завывающий ветер в январские студёные зимы. Чудовище, которое некогда было другом Дюгрея, замолкло. Оно сделало резкий выпад вперёд, и в зале воцарилось грохотанье от выстрелов. Лукан успел отскочить назад и увернуться от удара тяжёлой лапой. Мракобес при всей свое массе неуклюже поскользнулся о полы мантии, болтающейся на его плечах и руках. Он вопило, а дым от пороха и гул остывающих ружей явно его дезориентировали. Бледрик не мог предположить, насколько монстр сохранял человеческий рассудок, но Дизраэли никогда не был мастаком в битвах, пусть и когда-то давно умел неплохо управляться с мечом.
Сзади послышались крики Гаррисона, который требовал командования от рыцаря-командора, но сэр Лукан лишь растерянно смотрел, как без конца расстреливают существо, которому он ещё много веков назад продал душу. Рыцарь не смог выстрелить в Дьявола. Он только наблюдал, как монстр барахтался, срывал с себя кожу и жалобно вопил, окрашивая кровью столы вокруг и пол. Вампир кружил в пороховом дыму, изрыгал внутренности и размахивал лапами, норовя кого-то зацепить. И лишь когда тот повержено рухнул на пол, командор приказал прекратить огонь.
— Больше не стрелять! — скомандовал Бледрик. — Держите его на мушке.
— Дюг, нет! — позади послышался крик Терезы.
— Кент, выведи её!
Сэр Лукан бросил на Галахада быстрый взгляд, а после достал из ольстра револьвер и медленно подошёл к мракобесу Окровавленное чудовище лежало на полу. Его хриплое дыхание обрывалось всякий раз, когда обезображенная пасть исторгала из себя кровь. Тело обскуранта периодически сотрясала мелкая дрожь. Невидящий взгляд всё это время смотрел куда-то вдаль.
— Сэр граф, — прошептал Дюгрей.
— Сэр Лукан, это может быть опасно, — вмешался Гаррисон. — Не подходите к нему.
— Нам всем не сносить головы, если мы убьём приближённого королевы, сэр Галахад, — процедил Лукан. — Вы имели с этим дело ранее?
— Нет, — растерянно ответил Кент. — Его отравили мракобесы, должно быть.
Бледрик медленно провёл рукой по плечу графа и приподнял мантию, осматривая раны. Вовсе не пулевые отверстия его интересовали, а места, где кожа по каким-то причинам отслаивалась от мышц.
— Я никогда раньше не видел такого. Если это и обскуранты, то какие-нибудь изоляты заразили его, которые держались общинами подальше отсюда, — задумчиво заявил командор. — Или это повстанцы принесли проказу с Востока.
— Месье Лукан, может, нам следует застрелить его, пока он не опасен? — вмешался сенешаль. — Он чуть не убил вас.
— Сэр Лукан, действительно, — поддержал Гаррисон. — Мы не врачи. И убиваем всех мракобесов.
— Да. Это я знаю.
Конечности и спина чудовища были сильно изуродованы отверстиями от шрапнели. Из штанины торчала раздробленная кость. Безобразная рука неестественно вывернулась. Мог ли граф представить себе, сколь страшная участь поджидала его? Был ли монстр зрячим или ориентировался исключительно на звуки? Возможно, он было лишь частично слеп. Тело его дёрнулось, и рыцарь-командор знаком указал бойцам приготовиться. Сенешаль де Бразза и Галахад начали медленно отходить от Дизраэли, а Лукан предусмотрительно убрал свою руку. Только несколько выстрелов прозвучали, прежде чем чудовище вновь неуклюже поднялось на ноги. Замешкав лишь на пару мгновений, оно рвануло к окну, словно мотылек на свет, пробив массивным туловищем стекло и вывалившись на улицу.
Когда рыцари подбежали к окну, бездыханное тело обскуранта уже лежало на земле. С улицы послышались крики. Кони экипажей на дороге беспокойно ржали, кареты кренились в обратную от ворот сторону, а люди бросались врассыпную. Огромное чудовище погибло прямо в центре Лондона. Только в отличие от обскурантов, оно не приняло человеческий облик после смерти. Дюгрей бросился вниз по лестнице, покинув залу и прихватив с собой парочку рыцарей. Сэр Галахад изумлённо разглядывал происходящее. К нему подошёл сенешаль:
— Посмотрим, как теперь Совет планирует возмущаться перестрелке в Уайтчепеле, — заявил Гарри.
— Давно ли он был обскурантом?
— Может быть, всегда. Никогда подобных не встречал.
— Подумать только, — протянул Пьер, — в Совете Ордена. Что дальше? Выяснится, что и месье Лукан какой-нибудь оборотень?
Галахад нахмурился и перевёл взгляд на сенешаля. Тот в ответ лишь прочистил горло и поднял руки:
— Я просто шучу. — Пьер медленно отошёл назад. — Вы ведь знаете, месье Галахад.
Почти все рыцари присоединились к Лукану, пытаясь как можно скорее унести чудовище и замести все следы. Вскоре к Вестминстерскому дворцу приехали полицейские из Скотленд-Ярда и даже журналисты. К тому времени бойцы Ордена заблаговременно убрали тушу, и о наличии монстра свидетельствовало лишь огромное кровавое пятно на каменной плите у дороги между самим дворцом и парком Кромвеля.
Мундир командора оказался сплошь пропитан кровью. Дюгрей тяжело дышал, мысли путались. Протерев перчаткой лоб, он лишь позже понял, что испачкал кровью и лицо. Рыцарь устало опустил руки, заглядывая в мёртвые глаза Дьявола. Пелена спала, посреди радужки виднелся зрачок. Боб смотрел на оборотня так, будто осознавал всё, что с ним происходило. Только повинен в инциденте, вероятнее всего, был Ламорак. И он непременно явится за Дюгреем тоже, ведь Дизраэли являлся не единственным виновником тяжёлой участи павшего рыцаря.
К командору подошёл сэр Гавейн. Он озабоченно перевёл взгляд с чудовища на Бледрика.
— Сэр Лукан, позвольте.
— Говори, Джон, — устало ответил Дюгрей.
— Лорд-канцлер желает вас видеть у себя в кабинете.
— Зачем?
— Не могу знать, сэр.
Бледрик нахмурился и взглянул на Роулендса. Тот старался казаться спокойным, но произошедшее не могло не сбить с толку и его в том числе. Лукан подошёл к рыцарю вплотную. Наклонившись ближе к уху Джона, он понизил голос:
— Мы должны сохранять порядок и спокойствие в Ордене, насколько это возможно. Не знаю, почему граф Дизраэли называл имя Ламорака, но тебе не следует поднимать эту тему с кем бы то ни было. Даже с Галахадом.
— Понимаю, сэр.
— Это не наставление, сэр Гавейн, — с нажимом промолвил командор. — Это предупреждение. Орден проведёт расследование по этому делу, но если я узнаю, что вы снова промышляете чем-то без моего ведома, то вам несдобровать. Предупредите остальных.
Джон нахмурился и коротко кивнул. Расправив плечи, он ответил:
— Как рыцарь-командор пожелает.
На этих словах он удалился прочь, а Лукан бросил последний взгляд на Бенджамина. Его удивляло, что после смерти тело чудовища не приняло человеческий облик, как случалось с каждым почившим обскурантом. Это определённо было чем-то новеньким. Дюгрей чувствовал, как на горизонте нависла новая угроза: не только над самим Орденом, но и над всем привычным укладом, что так бережно охранял командор.
Тем не менее виконт Бледрик вовсе не выглядел растерянным. Он встретил сына привычным суровым взглядом. На фоне роскошных апартаментов и величавой стати лорда-канцлера сэр Лукан в разорванном мундире, сплошь покрытый кровью, не вписывался в обстановку. Он снял перчатку и вытер тыльной стороной ладони окровавленное лицо.
— Сэр граф погиб, — оповестил с заметной печалью в голосе сын.
— Я знаю.
— Зачем вы хотели меня видеть?
— Присаживайся.
Лорд-канцлер сидел за рабочим столом. Посеребрённый секретер имел массивные металлические ножки с витиеватыми линиями, тянущимися до основания. Вычурная резьба, покрытая позолотой, каёмкой вилась у краёв столешницы. Сама крышка была выстругана из тонкой деревянной доски, украшенной золочёной краской. Весь остальной массив был сделан из бронзы, что, в совокупности с вычурной выделкой, сразу бросалось в глаза. Сэр Лукан подошёл к столу и присел — прямо напротив отца, заведомо приподняв полы сюртука, чтобы не запачкать обивку стула.
— У тебя уже есть мысли по поводу произошедшего?
— Нет, лорд-канцлер. Но мы выясним, что произошло.
— На самом деле, смерть Дизраэли меня мало заботит, — рассеянно добавил Тиберий. Но взгляд его оставался живительно цепким. — Я ведь с ним не дружил. В отличие от тебя.
— Даже не представляю, что с ним случилось.
— А с Ламораком?
Дюгрей замолчал. Лицо его с уже застывшей поверх кровью снова превратилось в маску. Он беспристрастно глядел куда-то через отцовское плечо, чтобы не выдать себя.
— Он ведь погиб.
— Да. Ты сказал, что его убили. Однако теперь наш председатель называет его имя, а после оборачивается в нечто на редкость безобразное.
Лорд-канцлер задумчиво облокотился на руку и стал потирать мозолистыми пальцами подбородок. Суровый взгляд прожигал Дюгрея насквозь. Но командор пообещал себе мужаться. После всего случившегося и грядущего жестокий отцовский взор более не пугал его.
— Это какое-то проклятие? Впрочем, вряд ли простой смертный выжил бы после такого, — заметил виконт и встал со стула.
— Что вы хотите сказать?
— Граф Дизраэли был обскурантом. Потомственным. И ты наверняка об этом знал. Это так?
— С чего мне о таком знать? Ясное дело, он тщательно скрывал свою тайну.
— Не лги мне!
Громовой крик отца заставил Лукана содрогнуться. Он крепче сжал кулаки и снова сделался равнодушным.
— Ты дружил с ним. И тут выясняется, что он был одной из этих тварей. Какое совпадение! — сетовал Тиберий. — Что? Готовишь заговор против Ордена?! Против меня?!
— Отец, успокойтесь.
— Зачем ещё вам было дружить? Ты знал, каков он! И вы наверняка затевали что-то, но помяни мое слово: если ты отбросишь хотя бы тень на честь рыцаря, то даже то, что Эдуард сделал с тобой, покажется детской шалостью, — лорд-канцлер шипел. Лицо его дрожало, глаза выпучились в ярости. — Да, я всё знаю о тебе.
— Не понимаю, о чём вы.
— Жалкое создание, ты не рыцарь и не сын мне!
Рассерженный Дюгрей вскочил со стула. Он тяжело дышал, собирая в кулак всю имеющуюся волю, чтобы выдержать безумный взгляд отца.
— Довольно! Я не сделал ничего, чтобы подставить под удар вас или Орден.
— Пока не сделал.
— У вас паранойя. Хватит винить меня во всех грехах, — прорычал Лукан. От ответной нападки сына виконт замолчал. — Граф Дизраэли умер, вашу дочь и меня чуть не отдали под трибунал. Я не собираюсь сейчас обсуждать с вами очередные безумные теории.
Рыцарь-командор развернулся, но его тут же остановил отцовский голос:
— Что ты сделал с Ламораком?
— Я уже сказал: он мёртв.
— Я знал, что моя любовь не сможет перевоспитать тебя. Ты просто предатель.
Дюгрей остановился. Внутри всё клокотало, подрагивало и закипало от гнева. Он чувствовал себя и оскорбленным, и презренным. Но ведь его отец был прав. В груди всё равно обдавало жаром. Быть может, потому что Лукан всегда казался Иудой в отцовских глазах. Командор просто принял свою судьбу, клеймо ведь всё равно не стереть. С чего бы ему быть другим, если некогда самый близкий и дорогой человек всегда глядел на него, как на монстра, точно такого же, что лежало несколько этажей ниже?
— Вы не можете разбрасываться такими словами.
— Ври кому угодно. Но я-то вижу тебя насквозь. Ты всегда был грязным псом, неблагодарным и гнилым. Ламорак предупреждал меня, что я пожалею, отправив тебя эмиссаром к Брюсу.
Сэр Лукан вернулся к столу. Взгляд его был полон бешенства. Его более не беспокоило, что их могли услышать. В конце концов, все спустились вниз разбираться с тушей чудовища.
— Я делал все, чтобы ты мной гордился, — возмутился командор.
— Этого недостаточно.
— Уверовал в твоих богов и убивал врагов, которых ты нарекал предателями. Всё делал для тебя!
— Ты делал это для Господа, — холодно отозвался старик. — Чтобы Он послал свою милость и не наказывал тебя за твою истинную сущность.
— Я делал это, чтобы меня не наказывал ты! — зарычал Дюгрей и кулаком ударил по столу. — Чтобы ты перестал видеть во мне чудовище. Ты хоть представляешь, как мне было важно твоё мнение? Твой взгляд, доброе слово, хоть что-нибудь? Всё это время, все эти долгие годы я старался изо всех сил, чтобы ты мной гордился.
— И поэтому пошёл против нашего короля?
— Я принял решение и последствия, что наступили после. Но я никогда не шёл против тебя, — в сердцах признался Лукан.
— Само твоё существование посрамляет Орден и всех рыцарей.
— Тогда тебе следовало придушить меня тогда, в колыбели, чтобы я гнил со своим отцом и матерью, — процедил Дюгрей. — Впрочем, про Галахада ты тоже так говорил. Хотя я и не встречал рыцарей достойнее твоего сына.
— Не смей называть его имя!
— Я, — заявил Лукан, — заслужил собственной кровью называть его имя. Как и всё то, что имею сейчас.
Оба замолчали. Огонь в очаге откидывал тревожные тени на их лица. Во взгляде каждого читалось нечто чудовищное, таинственный огонёк казался идентичным в их глазах, но диковинный пляс свидетельствовал, что смысл он нёс разный. То были не отец с сыном. Они давно уже разорвали семейные узы, но теперь настал черёд заявить об этом в открытую. Тишина нависала, давила на плечи и утомляла и без того раненые души. Это был не разговор, а поединок, в котором заведомо не было победителей. Тиберий нахмурился.
— Галахад всегда заступался за тебя. Знал бы он, как его брат посрамит Орден. Ты давал клятву, испивал из Грааля, — вздохнул лорд-канцлер. — Запятнал святое.
После смерти Мэрион кожа Лукана обросла чем-то особенно крепким. Настолько крепким, что была способна выдержать не только колотые раны оружием. Более его не трогали обидные слова отца, его презренное отношение и косой взгляд. Однако по-прежнему оставалось лишь одна причина, что одинаково ранила не только Дюгрея, но и Тиберия. Это был Галахад. Упоминание о нём отзывалось чем-то жгучим и тянущим внутри каждого. Один всю жизнь подражал брату, стараясь во всём соответствовать недосягаемому. Второй карал себя за кончину сына. Имя Галахада сделалось запретным в их семье. Они воспретили себе вспоминать его лик, следовать мудрому и спокойному голосу. Но когда Ланселот осознал, что больше не может ранить Дюгрея как раньше, то решал прибегнуть к тому, что ещё было способно причинить тому боль.
Лицо Лукана исказила гримаса обиды. Он вдохнул, грудь его замерла. Закусив губу, он со свирепым отчаянием смотрел на отца, будто тот нанёс ему неимоверно тяжёлый удар. Выдохнув, Дюгрей вцепился в края письменного стола и, утробно зарычав, швырнул его через всю комнату. Лицо Тиберия оставалось непоколебимым. Он опять задел за живое. Снова сработало. Листы бумаг беспокойно метались по комнате, медленно опадая на пол.
Сэр Лукан всё ещё тяжело дышал. Лицо его побледнело. Он опустил взгляд на перчатку, лежащую у ног. Рыцарь даже не заметил, как выронил её.
— Ты прав, отец, — наконец сдался командор. — Раз тебя утешают эти мысли, то не стану тебя разубеждать.
Подняв перчатку, Дюгрей развернулся и направился к выходу. Сутулые плечи и шаткая походка выдавали в нём безысходность. От стати и непоколебимости рыцаря-командора не осталось ничего.
— Я думал, что мракобесов можно перевоспитать. Но, должно быть, тёмная сторона никогда не отпустит тебя, — бросил в спину виконт.
Дюгрей ничего не ответил и покинул кабинет лорда-канцлера. Несмотря на обиду, перед глазами всё равно возникал образ монстра, который некогда был другом Лукана. Граф Дизраэли давно сошёл с тропы морали и перестал преследовать цели благодатной стабильности для обскурантов, ведомый алчностью и жестокостью. Но Бледрик помнил его совсем другим. И этот образ расплывался в голове, уступая место умерщвлённому зверю. Теперь ему предстояло выяснить, что случилось с Бенджамином, и каким образом за этим стоял Ламорак.
Мысли путались, тело обдавало холодом. Столько лет он провёл в Вестминстерском дворце, но стены так и не стали ему родными. Дюгрей был чужим везде. Орден оказался его тюрьмой, отец — угнетателем. Ему становилось стыдно глядеть на свою хищную морду по ночам, а днём — носить форму рыцаря-командора. Прошлое его было позорным, а будущее страшило ещё сильнее.
Единственное место, куда его охотно несли ноги, была крошечная коморка с невкусным чаем и озорной улыбкой Лиззи. Образ её добрых глаз попытался немного согреть промёрзшего изнутри Бледрика. Сквозь застывшую на лице кровь мелькнула слабая улыбка, но глаза рыцаря по-прежнему оставались мрачными. Дюгрей крепче сжал перчатку.