XXV
Тамара воротилась домой поздно. Десятичасовую смену то и дело удлиняли. Бывали дни, когда она и вовсе заявлялась лишь глубокой ночью. Люда к таким случаям была готова. Закрывала ворота и двери, открывала люк и выпускала Ашфари с Миной. Вот и в тот день девочка поступила так же.
По вечерам окна плотно прикрывали шторами, а слишком яркий свет зажигать категорически запрещалось — снаружи кто угодно мог завидеть обитателей дома. Обходились парочкой свечей, не больше. Это было не единственным правилом, которые установила Тамара. Не позволялось также зря торчать на улице, даже во дворе. С заходом солнца нельзя было смеяться и громко разговаривать, ходить в полный рост у окон и выглядывать на улицу. Люде с Лизой запрещалось подолгу общаться с кем-либо или играть с соседской ребятней. Дети могли ненароком разболтать, что прячут дома семью мятежника. Такое случалось. По секрету, бывало, малыши делились друг с другом без злого умысла. Однако тайны тут же разбегались за ночь по всем улицам и стучали во все двери. А утром к укрывателям заявлялись легионеры. Больше тех, как правило, никто не видел.
Тома не гнушалась быть честной с девочками. Сажала по вечерам Людмилу, Лизавету и Мину, а затем принималась рассказывать. Тех, кто укрывал бунтовщиков, сажали. Что женщины, что мужчины — в тюрьмах им приходилось несладко. Насиловали и тех, и других. Рано или поздно они умирали: от побоев, туберкулёза или по какой другой причине. Детей отправляли в приюты и монастыри, где им тоже приходилось нелегко. Многих эксплуатировали на заводах и фабриках, привлекали к тяжёлому труду, где и те, как известно, не выдерживали. Задворки безымянных кладбищ повсеместно украшали детские могилки, которые никто не навещал. Ну, а повстанцев казнили. Лишь немногих высылали обратно домой — в Герат, Кандагар или Джелалабад. Да и был ли там дом? Война, голод и смерть.
Игорчика, брата Тамары, тоже молох войны вогнал в гроб, пусть и было принято считать, что тот погиб героем в Крымской войне, где служил во флоте. Во всяком случае, мать показывала письма дочерям от брата, а также фальшивое письмо от некого генерал-фельдмаршала, сообщающего о героической гибели Игоря. На вскрытых конвертах красовался адрес Севастополя, имелись также фотокарточки с достопримечательностями и марки. Только вот сами письма были написаны маминым почерком. Буквы оказались полны идеями патриотизма и мира, только о войне писалось скудно — восхвалялся человеческий труд. Ещё бы, ведь Томка не знала, каково там — на бойне. Конвертов имелось мало, а писем — много. Лишь повзрослев, девочки нашли сообщения самого Игоря: всего три штуки, где он жаловался на боли в животе и потерю в весе. Но вместе с тем Игорчик искренне радовался новостям сестры: что та обжилась в Лондоне, работала секретарём в Вест-Энде и счастливо растила детей вместе с живым, здоровым Сергеем.
Ашфари не противилась порыву Тамары запугивать детей. Она сама часто рассказывала, каково приходилось мятежникам. Что являлось правдой, а что — умыслом, сказать было сложно, ведь афганка уже давно не покидала пределы дома Гурвиц. Но истории, как непривыкшие к английской зябкой осени и морозной зиме повстанцы умирали один за другим, казались правдой. Тома на это лишь удручённо кивала. Она считала, что словить пулю и почить сразу — смерть достойнее и легче, чем умереть от болезни. И имела право. Как-никак потеряла мужа от холеры и, вероятнее всего, брата.
Так проходили вечера Лизы: в холоде, сырости и темноте. В тусклом свете девочки сидели в ряд и слушали жуткие истории. Жуткими они были оттого, что оказались правдивыми. Только такие истории и обитали у них дома. Хорошие не задерживались. А потому, когда Тамара, явившаяся поздно домой, обнаружила на столе конфеты и горящие три пары детских глаз, рассказ о добром легионерчике сразу же стал плохим.
Лиза ещё долго не могла забыть напуганное лицо матери. Как она полный отчаяния взгляд вперила на Ашфари. Та сидела на полу, облокотившись на стену. Насупившись, она не отрывала глаз от дочери. Так, будто уже знала — её не спасти. Дети устроились вокруг стола и жадно смотрели на сладкое. Каких трудов им стоило дождаться Тамару и не слопать всё сразу.
Хозяйка сбросила у входной двери ватник. Медленно подойдя к столу, взглянула на малышек. У Люды первой померкла улыбка. Она заметила суровый взгляд матери. В тусклом свете тот казался беспощадным.
— Откуда это?
Девочки молчали. Мина тихо подползла к маме. Лиза придвинулась к сестре.
— Я задала вопрос, — с нажимом повторила Гурвиц. — Откуда это?
— Они приходили, — из глубины комнаты раздался голос Ашфари. — Вошли во двор, но дом обыскивать не стали. Я уже собрала вещи.
Тамара судорожно вдохнула, но всё никак не выдыхала. Взгляд её сделался обезумевшим, после которого она, как правило, замолкала. От холодных глаз морозом пробирало всё помещение, он не сулил ничего хорошего — даже для неё самой. Она яростно оглядела Ашфари и Мину. Девочка прижималась к материнским ногам, но та, казалось бы, не придала этому значение. Лицо её выглядело пустым, руки ропотно висели вдоль туловища со согнутыми кистями на полу. Гурвиц медленно перевела взгляд на своих детей.
— Как они вошли?
— Они сами открыли ворота, — неуверенно соврала Людмила, побледнев от страха.
— Они не стали бы входить, если бы сочли, что дом пустует, — ответила Тамара. — Вы что, торчали во дворе?!
Вскрикнув, Гурвиц бросилась на стол и молниеносным движением руки сбросила сладости. Девочки испуганно отползли назад. Лиза прижималась к худой спинке старшей сестры. В столь беспощадном гневе они не видели маму никогда ранее. Даже когда сгинул папа.
— Какого чёрта вы там делали?! Я вам сказала не торчать зря!
— Мы вешали белье, — голос Люды дрожал.
— Ты врёшь мне!
Лиза с Миной плакали. Они крепко покусывали свои губки в кровь, чтобы не разрыдаться в голос. Ашфари поднялась и подошла к Тамаре.
— Тише, — выдала она, схватив хозяйку за руку. — Нас могут услышать. Девочки не виноваты.
— Не прикрывай этих сучек! — Гурвиц сбросила руку Ашфари. — Я вас поила, кормила, одевала. А выросли такие дуры!
Дети всё никак не могли взять в толк, что плохого в обычных конфетах. Офицер ведь не стал обыскивать их дом. До прихода матери они, напротив, даже гордились собой — за детскую отвагу и стойкость в столь беспокойные времена. В конце концов, девочки даже не расплакались при виде незнакомца.
— Мамочка, честное слово, мы быстро повесили белье и вернулись обратно! — Люда с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать. Она подползла на коленях к маме и схватила за юбку.
— Ты лгунья. Твоя сестра — тоже лгунья, — прошипела Гурвиц. — Две эгоистки, выродились мне на голову!
— Мамочка, пожалуйста! — Лиза уже вовсю разрыдалась. Она потянулась руками. Не к маме — к сестре.
— Эгоистки! — Тома ворочалась из стороны в сторону. — Эгоистки!
Женщина раскраснелась. Курчавые волосы выбивались из пучка, взгляд беспокойно метался по комнате. Дыхание у неё срывалось. Она отчаянно размахивала руками, будто пыталась докричаться до того, кого в этой комнате не было.
До Сергея.
— Куда им идти?! — Гурвиц жестом указала на Мину и её мать. — Вы хоть представляете, что с ними станется? Столько месяцев я старалась, чтобы обезопасить их, а вы только о себе и думали!
Ашфари обняла дочь, а затем вмешалась:
— Успокойся. Мы лучше пойдём, а то они могут явиться с утра пораньше.
— Куда идти-то?! — гнев Тамары перекинулся на беглянку.
Ашфари замолкла. Девочки плакали. Комнату обуял теперь не только мрак. Тени присутствующих дрожали, отражая их трепещущие от страха души. Люда с Лизой не понимали материнский гнев. Они делали всё так, как говорила Тамара, следовали указаниям и старались не разочаровывать вечно уставшую мать. Да и допустили лишь малую оплошность — провозились зазря на улице. Но что поделать, погода ведь была в тот день чудесная! Неужели и им стоило прятаться в тени, как повстанцам? Дети не впускали легионеров. Те сами нашли их и пришли. Возможно, девочкам следовало догадаться нырнуть в дом, когда мимо пробежали соседские ребята. Но кто догадался бы? Они ведь малые ещё.
В голове Лизы эхом разносились мамины слова. Эгоистки. Девочка обидчиво поджала солёные от слез губы. Тамара ещё не видела эгоистичных детей. А Лизка с Людкой-то хорошие. И Мина хорошая. Была хорошей.
В доме воцарила тишина. Все пугливо переглядывались друг на друга. Никто не понимал внезапного гнева Тамары, даже она сама. За что мать сердилась на девочек? За детские капризы, страхи. За желание поиграть с соседской детворой, принять у незнакомца сладкое. Они были эгоистками за то, что не понимали материнскую жертвенность. За что губить свои жизни? Во имя чего?
А может, она разозлилась на них потому, что устала. Утомилась вечно прятаться и ужинать в темноте. Утомилась скучать по мужу и семье, которую оставила в России. Утомилась от своих грубых и мозолистых рук. Даже от детей своих она устала. Ничего её более не радовало и не трогало. Каждый день Тамара ходила на работу, в жалких потугах кормя пять душ до поздней ночи. Возвращалась домой, а там хорошо хоть Ашфари выходила вечером из подвала и помогала по дому. Но хлопот всё равно оставалось много. Гурвиц приходилось делать всю мужскую работу и родительские обязанности полностью взять на себя. Учить детей, наказывать, пугать. Открывать этот жестокий мир и объяснять, почему отцовские стихи такие грустные. Задач у Тамарки перед Людой с Лизой было так много, что однажды из этого списка пропала любовь. Обратно её вносить не стали.
Ашфари любила твердить: "Сегодня-завтра война закончится". Ходили байки, что вот-вот английское правительство сядет за стол переговоров с леди Бахш, смутьяны сдадут оружие, а вместе с тем, каким-то образом, решатся проблемы и всех остальных. Только война не кончалась. А вот люди в ней заканчивались. И в ту ночь в Уайтчепеле сделалось заметно просторнее. Дети уже притихли. Лишь Лиза тихонько похныкивала, уткнувшись лицом в плечо сестры. Та её осторожно поглаживала и виновато глядела на мать. За что виновата оказалась, она не поняла, но смирилась. Мина устало положила голову на мамину грудь.
Из всех детей она была самой маленькой — со смешной чёлкой и болезненно худым тельцем. Вот и все отличительные признаки.
— Тебя надо спрятать на пару дней, — задумчиво произнесла Гурвиц. — Они придут и обыщут дом. Когда поймут, что никого нет, то оставят нас в покое.
— Куда спрятать? — усмехнулась Ашфари. — Со мной может и сработает. Но с Миной...
— А ты сама куда собралась-то? Тебе всё равно идти некуда.
— Буду проситься к своим. Может, примут, — задумчиво шепнула жена мятежника.
Все снова замолчали. Беглянка грустно взглянула на девочек. Лиза с опаской смотрела на маму, но временами всё же косилась на сладкое. Она думала, что Тамара покричит и успокоится. А уж после все мирно сядут есть конфеты.
— Тот дяденька был добрым, — робко заявила девочка.
— Да, мамочка, он и дом без тебя осматривать не стал, — вклинилась старшая сестра. — Может, они просто забудут про нас?
Тамара фыркнула и закатила глаза. Девочки замолкли и пристыженно потупились в пол, будто сказали что-то глупое. А что? Лизе тот офицер действительно показался добрым. Он выглядел человеком порядочным, был опрятным и хорошо одетым. Он складно говорил и улыбался — одними лишь глазами. Папа всегда именно так описывал интеллигентных людей. А они ведь обязательно должны быть порядочными. К тому же в Уайтчепеле никто друг друга марципаном не угощал. А эти казались такими вкусными...
— Что сказали проверяющие? — спросила Тамара. — Расскажите дословно.
— Пришел один, за ним явились другие солдаты, — начала Людмила. — Он спросил, кто есть дома.
— А дальше?
— Я сказала, что ты на работе. Тогда вот и подтянулись другие. Они хотели осмотреть дом, но тот дяденька запретил им. Потому что тебя не было.
— Двое маленьких детей и больше никого. Может, они и поверили, — со слабой надеждой в глазах Тома обратилась к Ашфаре. Та на неё не смотрела.
Неожиданно для самой себя, Лизу болезненно задело, что во всей этой истории их родная мать жалела посторонних людей, а не дочерей, которые, ко всему прочему, получили ни за что. Ведь именно они попались легионеру. Детская фантазия рисовала в голове чудовищные способы кончины. И Ашфари не вышла к ним на помощь. Глаза Лизаветы вновь заволокло слезами. Ей отчаянно стало жаль себя и сестру. Будь отец жив, они бы не докатились до такого.
— А что если они заявятся? — шепнула Ашфари.
— Тебе по-прежнему некуда идти. Они обычно не проверяют пустые дома, — строго ответила Гурвиц и деловито упёрла руки в бока. — Я запру девочек дома перед уходом на работу. Свет больше зажигать не будем.
— Тогда соседи скажут, что тут притаились. Они всё равно заметят, как ты приходишь и уходишь. А там — раз прячешься, значит, что-то скрываешь. Сдадут.
— Что ты предлагаешь?
— Я уйду. Если меня здесь найдут, то у вас проблем по горло будет.
Тамара прищурилась. Её глаза заговорщически блеснули. Приставив палец к губам, она хмыкнула.
— Знаешь что? Оставь Мину у нас. А сама поезжай к своим и просись на ночлег на пару дней.
Ашфари недоверчиво прижала дочь к груди. Девочку уже морил сон. Она не плакала, но из-под полуопущенных век глядела на конфеты, разбросанные по полу.
— Она мелкая. В крайнем случае будет легче спрятать.
— А как я без неё? — нерешительно спросила женщина.
— Пойдёт с тобой — помрёт. Ты посмотри: она худая и болезненная. Обязательно подцепит что-нибудь. А кормить ты её чем собираешься? Тебе одной выжить проще будет.
— Мама? — Мина словно только очнулась ото сна и испуганно взглянула на Ашфари. — Ты что, уходишь?
Старшим явно не следовало обсуждать это при детях. Итог был очевиден — девочка принялась реветь. Вцепившись в мамино платье, малышка жмурилась от слёз. Кулачки так крепко сжали льняную ткань, что короткие пальчики стали краснеть. Ашфари пыталась успокоить дочь. Она что-то шептала ей на пушту, мягко похлопывала по плечу и пыталась укачать на руках. Девочка не успокаивалась. Лиза не сразу заметила, что мать Мины тоже плакала. Тамара грозно возвышалась над ним и наблюдала, нетерпеливо ожидая конца сцены.
— Я не хочу без мамы! — завопила Мина.
— Успокойся, — голос женщины дрожал. — Тише, а то услышат!
— Угомони её, — отрезала Тамара.
— Я ненадолго уйду, обещаю, — Ашфари снова обратилась к дочери. — Ты даже не заметишь.
— Но я хочу пойти с тобой!
Мина капризно задрыгала ногами прямо на руках у матери и уже кричала во весь голос. Лиза с Людой испуганно переглядывались. Как они должны были возиться с Миной, когда мама будет уходить на работу? Она ведь совсем маленькая. Старшая с Лизкой-то с трудом управлялась.
Ашфари, чтобы не услышали соседи, подхватила дочь и забежала в спальню, закрыв за собой дверь. В комнате осталась Тамара с детьми. Гурвиц рассеянно стояла посередине комнаты. Взгляд её сделался пустым, стоило ей снова взглянуть на конфеты. Люда от испуга поджала колени к горлу и обняла ноги. Лиза принялась плакать, глядя на закрытую дверь спальни. Она не понимала мамин страх. Быть может, никто к ним и не явится, а вечер уже оказался испорчен. Да ещё и сладости не дали поесть. А она ведь не слопала их в одиночку и дождалась маминого прихода, как прилежная дочурка. Взгляд её неотрывно следил за марципановыми конфетами, которые так и остались валяться на полу.
Постепенно крики за дверью стихали. К тому времени Тамара уже во всю работала по дому, будто и не слышала под боком детский плач. Дочерям больше ничего не говорила и даже не смотрела на них. Лиза испугалась: что если она перестанет разговаривать с дочерями насовсем? Старшая начала кружить вокруг матери, пытаясь помочь. Носилась вокруг её юбки, суетливо топала ножками и выразительно смотрела на сестрёнку, как бы намекая, чтобы та тоже присоединилась к общему делу. Но всё, на что хватило младшую дочку — так это собрать сладости с пола и снова аккуратно выложить на стол.
Ашфари вышла из спальни, когда Мина уже крепко спала. Судя по вымученному выражению лица, ей с трудом удалось уложить девочку. Маленькое тельце мелькнуло в щели закрывающейся двери. Бросив на дочь опечаленный взгляд, мать зажмурилась — чтобы снова не заплакать. Тамара вышла из кухни, вытирая мокрые руки полотенцем.
— Что теперь? — задумчиво шепнула Ашфари.
— Тебе пора идти. О ней я позабочусь, — ответила хозяйка. Выражение лица Гурвиц чуть смягчилось, как и её голос. Она положила руку на плечо беглянки. — Это всего лишь на пару дней.
Девочки вышли в гостиную вслед за мамой. Держась за руки, они с опаской глядели на женщин. Неужели Ашфари и вправду собиралась уйти? Лизе сделалось не по себе. Она уже привязалась к ней. К её смуглому доброму лицу, тягучему говору и умению сидеть неподвижно, словно тень. Разлука даже на пару дней показалась ребёнку настоящей мукой. Но больше всего её пугала предстоящая реакция Мины, когда та проснётся и обнаружит, что мамы нет.
— Буду на юге, у доков. Приду через три дня.
— Я сама буду приходить. Тебе рисковать незачем, — вмешалась Тамара. — Как только придут проверяющие, то сразу отправлю за тобой. О Мине можешь не беспокоиться.
— Но как? — горько усмехнулась Ашфари.
— Я в войну своих двоих подняла с больным мужем и переездом в другую страну. Твою девчонку в обиду не дам, ты знаешь.
Матери грустно взгялнули на дверь спальни. Ашфари с трудом сдерживала слёзы. Лиза, как всегда, тоже. Люда же старалась выглядеть стойкой, как мама. Выходило не очень — губы её предательски дрожали. Мятежница подошла к девочкам и по очереди обняла их.
— Я надолго прощаться не буду. Это просто день-другой, — шепнула она, вытирая слёзы себе, а затем Лизавете.
Мина всю ночь не спала. Она кричала, даже когда слёзы уже высохли. Лиза с Людой ютились в гостиной, боясь заходить в спальню. Они слышали, как мама пела песни, роптала и даже кричала.
Утром Тамара была более понурой, чем обычно — не спала всю ночь. Она наказала дочерям привести весь дом в порядок, потому что намеревалась после работы сразу же поужинать и лечь спать. За Миной велела следить маленькой Людмиле — такому же напуганному ребёнку. Её отвели место в подвале, заведомо приготовив отверстие между тремя мешками с хламом. В двух из них хранилась старая бракованная фурнитура, а в третьем — сама Мина.
Но прятать девочку так и не пришлось, потому что её сразу же сдала Лиза на послезавтрашний день. А всё из-за того, что Тамара не заявилась домой после работы. Девочки сразу поняли, что к чему, пусть и не решались сознаться в этом в открытую. Люда решила подождать до вечера, а потом они скоротали и саму ночь в подвале, развлекая невольницу. Старшей пришлось двум девчонкам скормить конфеты — она видела, куда их спрятала мама вчера после ухода Ашфари. Раздала по три каждой, но сама есть не стала — испугалась. Лиза их тоже не ела, спрятала, словно тридцать сребреников, вспоминая доброе лицо офицера, который их подарил. Малышки без злобы смотрели, как Мина жадно поедала их, будто понимая, что уже завтра её сдадут, как свинью на убой.
Так и случилось. Когда утром заявилась встревоженная соседка, рассказав Люде с Лизой о том, что их маму увезли, младшенькая дочурка уже сразу поняла, что расскажет женщине о ребёнке в подвале, надеясь, что тогда Тамару непременно вернут домой. Где скрывалась Ашфари, она не знала, а то и её заложила бы. Дебелая барышня с вечно красным лицом плакала, приволакивала к себе худеньких сироток и обещала помочь вернуть маму. Прознав про Мину, соседка среагировала неоднозначно, чего уж стоит её брезгливое выражение лица, когда она обнаружила по указаниям Лизы девочку под домом. Но вместе с тем женщина с разгорячёнными убеждениями клялась, что за душу девочки мама непременно вернётся. Мол, всех отпускают, стоит только покаяться. В самых страшных случаях укрывателей лишают работы и профессиональных наград, однако и то случается редко. Девочки ей поверили. Уже через пару часов какой-то незнакомый офицер забрал Мину. Но Тамару никто не вернул.
Когда через три дня Ашфари вернулась домой, то обнаружила там только двух девочек и одну незнакомую опекуншу.