Глава 2
Холодный воздух ночи пробирался до костей, лизал кожу ледяными языками, но Никсария шла. Упрямо, зло, не останавливаясь. В её руках всё ещё был блокнот — маленькое сокровище, найденное в братской могиле, среди трупов и разлагающейся плоти.
- Фу, блять, - выдохнула она в тишину. - Аж вспоминать противно.
Никто не запрещал вампирше жаловаться самой себе. Тем более что голод уже скручивал внутренности в тугой узел, заставляя желудок выть громче любого зверя в этом лесу. Урчание было таким громким, что его можно было услышать сквозь гниющую одежду - жалкие лохмотья, которые когда-то были символом величия.
Одежда... Раньше она значила всё. Принадлежность к дому Эшвейл. Великих, жестоких, богатых владельцев территорий на юге Сильверлайт Хиллз — тех самых земель, где солнце не смело светить ярко, потому что там правили дети ночи. Теперь же, когда вся семья Никс превратилась в прах, а самой вампирше «посчастливилось» проспать пару сотен лет, её имя не значило нихуя. От одежды остались лишь дряблые лохмотья, которые противно липли к коже... И внутри - жгучее, пульсирующее желание. То ли выжить. То ли захватить мир. То ли просто найти кого-нибудь тёплого и впиться зубами в глотку.
Никс провела рукой по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под холодной кожей, как соски твердеют от прикосновения собственных пальцев. Она жива. Она хочет. И это возбуждало похлеще любой магии.
- О ночь и лунные лучи... — начала она театрально, но голос сорвался в хрип. - Кто я теперь? Неужели мне придётся по-настоящему марать руки в крови, чтобы вернуть свою честь?
Ответ пришёл мгновенно. Из-за спины раздался рык. Низкий, вибрирующий, голодный. Никсария резко обернулась - волк был уже в паре метров. Грязный, старый, с рваной губой, из которой капала слюна, с мутными глазами, в которых горел только животный голод. Он смотрел на неё не как на хищника. Он смотрел на неё как на кусок мяса.
- Охренеть, - выдохнула Никс, пятясь назад. - Только не сейчас, тварь. Отвали! Отойди от меня, сука!
Она споткнулась о корень и упала в грязь, задом наперёд поползла по мокрой земле, чувствуя, как холодная жижа затекает под лохмотья, касается ягодиц, бедер. Волк медленно, смакуя момент, приближался. Ещё секунда - и он вцепится в горло.
Рука нащупала ветку. Длинную, с острым обломанным концом. Никс сжала её, и в тот же миг её глаза полыхнули алым. Не от страха. От древнего, животного голода, который проснулся в ней окончательно, ударил в пах горячей волной.
Волк прыгнул.
Никсария встретила его всем телом, вложив в удар всю злость, всё отчаяние, всю ярость двухсотлетнего сна. Острый конец ветки вошёл зверю в бок с влажным, чавкающим хрустом, пробивая шкуру, мышцы, ломая рёбра. Волк завыл - не звериным, а почти человеческим голосом, дёрнулся, но было поздно. Никс навалилась сверху, прижимая его к земле, чувствуя, как под пальцами бьётся его горячее, живое сердце. Тяжёлое тело придавило её к грязи, и на секунду она ощутила себя самкой, поймавшей самца. Власть. Господство. Жар.
Кровь хлынула на руки. Густая, тёплая, дымящаяся на холодном воздухе. Запах ударил в нос, ударил в мозг, ударил прямо в низ живота - сладкой, дурманящей волной. Никс замерла на секунду, глядя, как алая жидкость заливает её ладони, как шипит, соприкасаясь с иссохшей кожей, как стекает по запястьям в рукава лохмотьев. А потом она склонилась и впилась зубами в рваную рану.
Это было не просто утоление голода. Это был экстаз. Чистый, животный, без примесей.
Горячий, солоноватый поток наполнил рот, потек по подбородку, по шее, заливая жалкие остатки одежды, стекая между грудей, щекоча кожу. Мир вокруг померк, сузился до точки, до пульсации крови на языке. Никс глотала жадно, судорожно, всхлипывая от наслаждения. Она чувствовала, как с каждым глотком в неё вливается жизнь, сила, дикая, первобытная энергия. Как напрягаются мышцы, как обостряется слух, как мир становится ярче, проще, понятнее. Волк дёрнулся в последний раз, выдохнул - и затих.
Никсария оторвалась от туши, тяжело дыша. Губы и подбородок были в крови, глаза горели алым пламенем. Она сидела на мёртвом звере, широко расставив ноги, чувствуя, как под ней остывает тело, как кровь пропитывает лохмотья между бёдер. Грудь вздымалась, соски затвердели до боли. Она провела языком по губам, слизывая капли, и застонала - тихо, протяжно.
Палка выпала из руки с глухим шлепком. Никсария медленно выпрямилась, но не от слабости - от жара. Пульсация в груди превратилась в вибрацию в воздухе, как будто её сердце билось в унисон с землёй. Лес стих. Даже ветер замер, не смея шевелиться.
И вдруг её губы сами собой прошептали:
- Ri'thaan velmor...
Древние слова, которых она никогда не учила, сорвались с языка сами. Кровь волка, разлитая по земле, зашевелилась. Она не впитывалась в почву - нет. Тонкие алые нити потянулись к рукам Никсарии, обвили запястья, поползли выше, к локтям, и впитались прямо в кожу, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание.
Никс вздрогнула и упала на колени. Но не от боли. От невыносимого, животного блаженства, которое разлилось по телу, сжалось внизу живота пульсирующим комком, заставило выгнуться спину и откинуть голову назад. Где-то внутри, в самой глубине её существа, раздался голос. Её собственный. И не её.
«Ты помнишь, как сдирать плоть, дитя пепла... Ты жила, когда кровь пела, и мёртвые шли за тобой»
- Кровавый Ритуал, - выдохнула Никс, узнавая имя. Оно пришло само, как шрам на языке. Как воспоминание о первом поцелуе.
Она пользовалась им раньше. Она боялась его. И сейчас, стоя на коленях в грязи, залитая кровью только что убитого зверя, с текущей между ног влагой, она хотела его снова. Сильнее, чем чего-либо в своей грёбаной жизни.
Реальность вернулась резко, как пощёчина. Глаза потухли до обычного золота, но на губах застыла безумная, сытая улыбка.
- Охренеть... — прошептала она, вытирая рот тыльной стороной ладони. - Вот это кайф.
***
Час спустя Никс сидела на камне у реки и деловито потрошила волчью тушу. Руки работали быстро, с привычной сноровкой, будто и не было двухсот лет сна. Шкура - на поясную сумку. Кости - на топор. Мясо... мясо она уже съела. Сырым. Прямо с костей, обдирая зубами тёплые волокна. Она сполоснула руки в ледяной воде, чувствуя, как стягивается кожа, и довольно усмехнулась, разглядывая грубое, но острое костяное лезвие.
- Неплохо для первого дня, - пробормотала она, взвешивая топор в руке.
Вспомнив о блокноте, она открыла его на первой попавшейся странице.
«День 42. Западный Фарбейн.
Странно... я думал, легенды - это просто мрачные сказки для отпугивания детей от лесов. Но сегодня я наткнулся на следы существа, которое, по описанию в старых записях, можно отнести к «V Bloods» - носителей особой силы, оставшейся после падения древнего рода вампиров.
Говорят, что эти существа - не просто сильные. Они «избранные» остатками вампирской крови, живущими как реликты в этом гниющем мире. Кто-то называет их проклятыми. Кто-то - ключами. Я видел одного. Или, скорее, почувствовал. Огромный волк. Белый, как снег, с уродливым шрамом через глаз. Он двигался бесшумно, но воздух вокруг него был живой. Тяжёлый. Я убежал, не осмелившись приблизиться.
По непроверенным записям, вампиры могут чуять таких существ на уровне инстинкта. Будто кровь их зовёт к себе обратно. Не глазами. Не ушами. А нутром».
Никсария закрыла блокнот и посмотрела на только что сделанный топор. На шкуру убитого зверья. На свои руки, всё ещё липкие от крови, несмотря на ледяную воду. Между ног всё ещё пульсировало лёгкое, тягучее тепло.
- Носители V, значит, - усмехнулась она, облизывая губы. - Что ж, волчара... Надеюсь, ты был просто закуской.
Она поднялась, закинула топор на плечо, поправила сумку из шкуры на поясе - та приятно холодила бедро - и двинулась вглубь леса.
***
Лес вокруг не просто редел - он сгнивал. Деревья стояли голые, мёртвые, корни выпирали из земли, как кости скелетов. Даже воздух здесь был другим - тяжёлым, густым, как кисель, его хотелось не вдыхать, а глотать. Следы Альфы - огромные вмятины в мху, залитые чужой кровью - змеились между стволами, уводя всё глубже в чащу.
Никсария шла босиком, не чувствуя холода. Ноги давно онемели, превратившись в два куска льда, но это было даже приятно - отключало лишние ощущения, оставляя только голод и охотничий азарт. Шкура на ней держалась на честном слове, одна лямка порвалась, открывая грудь, но ей было плевать. В этом лесу некому было смотреть. А если и есть - пусть смотрят. Последнее, что они увидят в своей жизни.
Треск справа. Никс замерла на месте. Пальцы сами сжались на древке топора. Костяная рукоять приятно холодила ладонь.
Из тумана вышел он.
Альфа.
Белый, как снег, но снег, покрытый коркой грязи и запёкшейся крови. Огромный — почти с лошадь, с острыми, обломанными клыками, с которых капала слюна пополам с кровью его жертв. Глаза — не волчьи. Человеческие. Жёлтые, с вертикальным зрачком. И злые. Бесконечно, первобытно злые.
Он не выл. Не рычал. Он просто сорвался с места - с рывком, как выпущенная из арбалета стрела.
Никс едва успела отскочить. Когти чиркнули по животу, распарывая шкуру и кожу, оставляя три глубоких, рваных полосы. Кровь хлынула тёплая, обжигающая на ледяном ветру. Но боли не было. Совсем. Была только ярость. Чистая, всепоглощающая, кайфовая ярость, от которой встали дыбом волосы на затылке и сладко сжалось внизу живота.
- ТЫ МОЙ, СУКА! - заорала она диким, нечеловеческим голосом, в котором смешались злоба и оргазмический восторг, и метнула топор.
Оружие врубилось волку в плечо с хрустом, от которого у нормального человека подкосились бы ноги. Хруст костей, рёв боли. Зверь ударил её грудью, сбил с ног, и огромные челюсти сомкнулись в сантиметре от горла. Никс упёрлась рукой ему в морду, чувствуя, как когти раздирают предплечье, как горячая слюна капает на щёку. Они покатились по земле, по грязи, по мху, по чьим-то костям, оставляя за собой кровавый след.
Всё смешалось: его рык, её мат, хруст веток, чавканье рвущейся плоти, её собственное тяжёлое дыхание. Никс, изловчившись, вырвала топор из его плеча и с размаху всадила в бок. Раз. Два. Три! Лезвие входило между рёбер по самую рукоять, с каждым ударом вышибая из зверя новые фонтаны крови. Горячие капли брызгали ей на лицо, на грудь, на губы - и она слизывала их, не переставая бить.
Волк закричал. По-настоящему. По-человечески. И на секунду отшатнулся.
Этой секунды хватило.
Никсария вскочила и, вложив в удар всю свою злость, всю свою боль, всю свою голодную, изголодавшуюся ярость, обрушила топор на его череп. Хруст, как от ломаемой тыквы. Кровь, мозги, осколки костей брызнули ей в лицо, залили глаза, рот, но она не остановилась. Она била снова и снова, пока огромная туша не рухнула замертво к её ногам, пока тело не перестало дёргаться, пока последняя искра жизни не погасла в этих жёлтых, человеческих глазах.
Никс стояла, тяжело дыша, залитая с ног до головы. Грудь вздымалась, в глазах горело безумное алое пламя. Кровь стекала по подбородку, капала на грудь, смешивалась с потом и грязью. Между ног пульсировало так сильно, что пришлось сжать бёдра, чтобы не застонать.
И в этот миг кровь на земле - кровь Альфы - зашевелилась. Потекла назад, собираясь в алые змейки, которые потянулись к её ступням, обвили щиколотки, поползли выше.
Никсария выпрямилась, не убирая топора. Она смотрела, как сила втекает в неё, наполняя каждую клетку древнего, бессмертного тела. Она чувствовала, как растут клыки, удлиняясь и утолщаясь, как обостряется слух, как мир становится ярче и проще. Мир, в котором есть только охота, кровь и власть.
- Вкусно, - прошептала она, облизывая губы.
И улыбнулась. Широко, довольно, безумно.
А потом опустилась на колени рядом с тушей, провела рукой по ещё тёплой шкуре, зарылась пальцами в густую шерсть, испачканную кровью, и глубоко вдохнула запах смерти. Запах жизни. Запах силы.
- Ты был хорош, - сказала она волку, глядя в его мёртвые глаза. - Но я лучше.
Она поднялась, поправила лохмотья, которые уже почти не прикрывали тело, взвесила в руке топор и посмотрела в ту сторону, куда вели следы. Лес молчал. Но Никс знала: он слушает. Он ждёт. Она улыбнулась и шагнула в темноту.