Глава 1
Продрогшая атмосфера не давала расслабить наново вошедшие в тонус мышцы. Всё тело ломило, будто по нему проехались каблуками, а потом закопали в сырую землю на пару сотен лет. Что, впрочем, было недалеко от истины. Никсария даже не подозревала, что ее добровольный уход в сон обернется таким пиздецом. Двести лет. Всего двести гребаных лет - а мир уже успел стать чужим, вонючим и мертвым.
Сдавленный, спертый воздух заставил девушку закашляться, выплевывая из легких слизь веков. Она дернулась, попыталась выбраться из заточения своего гробика, но нежные, аристократичные руки лишь бессильно ударились о гнилые доски. Фу, твою мать. Во имя темных прародителей, во что ее запихнули? Неужели Церковь Света, эти ханжи в белых рясах, не могли придумать что-то более надежное? Камень, сука, где камень?! Почему доски?! Пусть наслаждаются своим солнцем, пока могут. Когда Никсария вернется - они забудут, что такое свет. Она вырвет им глотки голыми руками и будет пировать на их костях.
Она рванулась еще раз, сильнее, вкладывая в удар всю злость, всю ярость двухсотлетнего сна. Крышка гроба жалобно хрустнула и проломилась. Изящная, длинная рука с грязными, обломанными ногтями отпихнула прогнившие доски, открывая мир глазам Никс - или Никс глазам мира. Она вдохнула. Воздух склепа был густым, как кисель, пропитанный плесенью, тленом и древней, въевшейся в камни кровью.
Вокруг были гробы. Десятки. Может, сотни. Братская могила. Для ее сородичей. Для тех, кому не повезло проснуться. Никсария попыталась прочитать имена на прогнивших табличках - буквы стерлись, имена исчезли. Впрочем, в ее пустой груди все равно ничего не дрогнуло. Ни сожаления, ни боли. Только холодное, брезгливое презрение. Кучка кровожадных тварей, вершина пищевой цепочки - и они проиграли. Кому? Людям. Ничтожным мешкам с мясом, которые размножаются быстрее, чем вши на бродячей собаке.
Женская фигурка шатнулась в сторону, и из груди вырвался хриплый, каркающий смех. Голосовые связки скрипели от долгого молчания, как ржавые петли.
- Хааа... Глупые смертные ублюдки, - прошептала она, и голос, низкий, вибрирующий, наполнил склеп. - Они не знают и десятой доли того, что знали мы. Они никогда не поймут, что значит быть хищником. Быть...
Она осёклась. Резко, будто наткнулась на невидимую стену.
В углу, на стене, тускло мерцали руны. Слабый, умирающий свет. Магия, что держала их всех в этом склепе, все еще работала. Просто силы почти иссякли. Интересно, сколько еще это продлилось бы? Век? Два? Или руны погасли бы завтра, оставив Никсарию гнить здесь вечно, в компании разлагающихся трупов ее сородичей?
От этой мысли внутри кольнуло. Холодно. По-настоящему холодно. Не от страха смерти - вампиры не боятся смерти. От страха забвения.
Никсария двинулась к выходу. Голые ступни скользили по мокрому камню, покрытому слизью, поганками и чьими-то давно рассыпавшимися костями. Только сейчас она заметила, что ей, мать ее, холодно. Причина была проста: одежда. Вернее, то, что от нее осталось. Лоскуты былого величия, жалкие обрывки ткани, прилипшие к телу. Когда-то это было роскошное платье, символ дома Эшвейл, ее силы, ее власти. Теперь - тряпки, в которые даже собаку заворачивать противно.
Они липли к коже, как воспоминания: бесполезные, разложившиеся, унизительные. Ткань противно холодила соски, и это ощущение - острое, почти болезненное - вдруг показалось ей возбуждающим. Она провела рукой по животу, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как кожа покрывается мурашками от прикосновения к собственному телу. Живая. Она живая. И она хочет.
«Надо будет найти кого-нибудь помоложе и посвежее, - мелькнула в голове циничная, грязная мысль. - Снять с него шкуру. Буквально. И может, не только шкуру».
Взгляд вампирши, обостренный голодом и тысячелетним опытом охоты, выхватил из темноты блокнот. Обычная потрепанная тетрадь на каменном постаменте, залитом древней, въевшейся в камень кровью.
Никсария протянула руку, и блокнот - вуаля! - будто сам прыгнул в ладонь хищника. Повинуясь не столько магии, сколько инстинкту, древнему, как сама тьма. Она открыла первую страницу.
«День 187.
Я больше не уверен, что иду по верному пути. Эти земли... не просто заброшены. Они отторгают живых.
Сегодня мы с отрядом нашли нечто. Под слоем земли, под древним курганом - братская могила. Но не обычная. Эти тела не разлагаются, будто сами смерть и гниль обходят их стороной. Клыки. Вытянутая форма черепов. Следы ауры... темной, как сама ночь. Мои спутники отказываются спускаться ниже, и я их не виню. Воздух здесь... он давит. Животный страх. Природный ужас. Как будто мы потревожили что-то, что должно было остаться в забвении. Я оставляю этот блокнот здесь. Вдруг кто-то найдет. Если читаешь это - не трогай их. Не зови по имени. Не прикасайся. Некоторые из них... все еще могут слышать».
Никсария усмехнулась, обнажив клыки. Белые, острые, готовые впиться в теплую плоть.
- Хорошо, спасибо, что предупредил, неизвестно-живой-ли-незнакомец, - ее голос сочился сарказмом, как яд из прокушенной раны. - А то я даже не знала, что я, оказывается, еще жива.
Она повела глазами, закатила их к потолку, но внутри что-то дрогнуло. «Некоторые из них все еще могут слышать». Она слышала. Она чувствовала. Где-то там, в темноте, за пределами склепа, пульсировала жизнь. Горячая, соленая, сладкая жизнь. И ее кровь, ее древняя, голодная кровь, откликалась на этот зов.
Никсария вышла из склепа, словно тень, выпущенная из сердца земли - горделиво, хищно, бесшумно. Над ней раскинулась ночь. Глухая, беззвездная, абсолютно черная и чужая. Холодный ветер пробежал по коже, заставив соски затвердеть, а между ног - пульсирующе, сладко сжаться. Она вдохнула воздух свободы и чуть не застонала от наслаждения.
В пальцах - одинокий блокнот. Единственный спутник в мире, который давно ее забыл.
Никс посмотрела на тетрадь, сжала ее сильнее, чувствуя шершавую бумагу подушечками пальцев. «Нужна будет сумочка, - подумала она рассеянно, но мысль тут же свернула в грязное русло. - Или чья-нибудь кожа. Что первое подвернется». Она представила, как сдирает кожу с теплого, еще живого тела, как та скользит в руках, податливая, влажная... Внизу живота разлилось тяжелое, тягучее тепло.
Она улыбнулась своим мыслям. Мир забыл ее? Что ж. Она напомнит о себе. Кровью. Смертью. И наслаждением.