Храня твои осколки

  Прошло не так много времени, прежде чем дверь палаты открылась, и в проёме появился Филипп. Его лицо было как застывшая маска — холод в глазах, приторная полуулыбка на губах. Я почти физически ощущала исходящую от него ненависть, искристую и напряжённую. И до сих пор не понимала её причины. Что могло вызвать такую ярость? Не то чтобы мне было важно знать, что его гложет, но если это поможет закончить эту игру — я готова.

  Он вошёл медленно, шаг за шагом, словно проверял почву под ногами.  Осторожность, с какой он приближался, удивила меня — казалось, он ожидал, что я вот-вот сорвусь с цепи.

  Я молчала. Наблюдала. Ни одного лишнего слова. Я ждала.

— Тебе не интересно, почему ты здесь? — вдруг спросил он, присаживаясь на край кровати.

— Любопытно, — ответила я спокойно.

— Значит, любопытно... — он потёр ладони, словно разогревая их, и на миг прикрыл ими рот. — Любопытство. Вот что я чувствую, когда смотрю на тебя. Ответишь на вопрос? — он наклонился чуть ближе, кончиком пальца провёл по ремню, стягивающему мою руку.

— Постараюсь.

— Почему Соломон так на тебя смотрит?

  В его голосе вспыхнуло напряжение. Я видела, как пылают его глаза, как сдержанность едва не трещит по швам.

— Вы же вроде как близки, — усмехнулась я, — неужели не рассказывал обо мне?

  Он дотронулся до моей руки и внезапно сжал ладонь с силой, отчего я невольно поморщилась. Резкий всплеск боли.

— Похоже, ты не до конца понимаешь, в каком положении находишься. Напомню: вопрос — ответ. Всё просто, не находишь?

  Он отстранился, выпрямился и начал медленно ходить по палате. Его движения были нервными, резковатыми. Он сжимал кулаки, желваки играли на скулах.

  «Нервничает. Или боится?» — мелькнула мысль. Я пристально за ним следила, не позволяя себе теряться в догадках. Сейчас всё могло решить даже не слово — взгляд, дыхание или слишком долгая пауза.

— Я не видел его таким. Он изменился. Ты его изменила! — выпалил он, остановившись. — Он забыл о принципах, законах, обо всём, во что верил.

  Он бросил на меня острый взгляд.

— Ты была в его жизни раньше. Я видел фотографию. Это ведь ты, да?

— Я. — Ответ был быстрым.

— Да. Точно. Кто ты такая?! — Голос взвился, в нём уже не осталось и следа спокойствия. — Я хочу знать!

— Кто я такая? — повторила я задумчиво. — Забавно. Совсем недавно я и сама не знала ответа.

  В два шага он оказался рядом, навис надо мной, опёршись руками о перила койки. Его лицо оказалось слишком близко, дыхание тяжёлое, горячее. Глаза полыхали — смесь гнева и растерянности. Как будто он сам не знал, что чувствует, но обвинял в этом меня.

  Я смотрела прямо в него.

  Нельзя провоцировать. Нельзя злить. Я в невыгодном положении. Сейчас — только холодная голова.

  Вдруг он сказал:

— Я расскажу тебе кое-что.

  Я облегчённо выдохнула: напряжение в его теле стало ослабевать.

— Хочу рассказать тебе о парне, чья жизнь не стоила и грязи под ногами в дождливый день. Жалкий попрошайка, протягивающий руку каждой проходящей мимо собаке. Иногда ему что-то бросали — хватало, чтобы не сдохнуть с голоду.

  Он явно начал погружаться в воспоминания. Душераздирающая история, типичный случай. И у меня не было другого выхода, кроме как выслушать его. Деваться некуда, а затягивание времени сейчас было мне на руку. Пока силы не вернутся, каждая секунда могла стать решающей.

— Люди — жестокие твари, — продолжил он. — Предают, причиняют боль и наслаждаются этим. Когда-то у меня была семья, если это можно так назвать. Знаешь, что я сделал? — его улыбка изогнулась в гротескный оскал. — Я их всех убил. О, это было великолепно. Я плакал от удовольствия, едва не испытал оргазм. Вырвал кишки своей матери и развесил по дому, как новогодние гирлянды.

  Он не шутил. Он действительно был горд собой. На его лице не было привычной фальши — только блаженная улыбка. В глазах стояли слёзы, но не печали, а счастья. До чего же мерзко. Это вызвало тошнотворный холод внутри и подняло на поверхность собственные тени.

— У меня был отец. Совокуплялся с ней у нас с братом на глазах. — Его голос стал злее. — Волнует ли тебя, что чувствуют дети, когда видят такое? Его — нет. Он мог нас избить, вышвырнуть на улицу, независимо от погоды. Беспробудно пил, бил мать. Она тоже не была образцом благодетели. Жалкая шлюха.

  Он замолчал на секунду, бросив на меня пытливый взгляд.

— Что? Не жалко тебе детишек? Даже слезинку не проронишь?

  Я молчала. Просто смотрела на него. К счастью, такая реакция его не только не разозлила, но, казалось, была вполне ожидаемой для него.

— Родители должны любить своих детей, так? Мой отец очень любил моего брата. Настолько, что тот забивался в угол, весь в крови и слезах. Моя роль состояла в том, чтобы утешать его после любовных прихотей отца.

  Он вновь присел на край кровати и сжал кулак так сильно, что я услышала хруст суставов.

  Я испытывала смешанные чувства. Его детство было отвратительным и бесчеловечным. Неудивительно, что он вырос, поглощённый тьмой.

— Похотливая скотина, — процедил он. — Он делал это снова и снова. А мои попытки защитить брата заканчивались очередными побоями. Я сам едва выживал. И вот однажды брат умер. Спрыгнул с высоты, не выдержав этой паскудной жизни. Разбился. Я долго искал его, а когда нашёл то увидел тело — шея вывернута, руки-ноги в разные стороны, кровь изо рта, носа, глаз. Словно кукла. Он выглядел так нелепо, что я рассмеялся.

Сколько я видела таких детей, не перечислить всех. Каждый со своей историей, у каждого своя боль и свой итог.

— Мне жаль, что вам с братом пришлось пройти через это, Филипп, — сказала я тихо, сдержанно. — Никто не заслуживает такой судьбы.

  Его рука взметнулась, ударила меня по лицу. Не сильно, но достаточно, чтобы голова мотнулась в сторону, а в ушах запищало.

— Не смей раскрывать свой поганый рот, пока я не разрешу, — прошипел он. Вспышка. Но почти сразу снова обрёл хладнокровие и продолжил.

— В тот же день я их убил. Дождался, пока уснут. И представляешь — они даже не заметили, что брата нет. Просто рухнули пьяные на кровать и больше не проснулись.

  Он усмехнулся, явно смакуя свои воспоминания о той ночи.

— Потом я ушёл. Весь в крови. Шум ночного города заглушал мысли, но внутри облегчение и чувство свободы. А позже — забрёл в переулок, и тогда появился он. Соломон. Протянул руку жалкому мне.

  Это совсем не удивило. Ратмир с детства не был равнодушным и даже в самые тёмные моменты своей жизни он находил в себе силы заботиться о других. Мы оба мечтали изменить мир — насколько это было в наших силах. Раньше он верил, что возможно сосуществование. Он всегда думал о ком-то, кроме себя. Даже тогда, когда был ещё мальчишкой, переполненный гневом, он не давал себе права молчать. Кричал. Боролся.

— Разумеется, сначала я не подпускал его, — продолжал Филипп, — но он показал, что может быть иначе. Принял меня. Забрал с улицы, отмыл, накормил, дал смысл и цель. И когда я вырос, я умолял его обратить меня и со временем он сделал это. Соломон верил в меня. Любил меня и направлял!

  Голос его стал выше, звенящий. В нём звучало что-то похожее на восторг, почти религиозный трепет. Будто Ратмир — не человек и не вампир, а божество, которому он поклонялся всем существом.

  Он умолк, уставившись в одну точку на полу. Молчал долго. И я, пользуясь этим, пробовала прислушаться к себе. Сознание прояснялось. Туман, окутавший меня после пробуждения, рассеивался, и я начала ощущать лёгкий прилив сил.

— А потом появился твой любовник. Александр, — в его голосе зазвенело стекло. — Соломон стал всё своё время проводить с ним. Носился за ним, говорил с ним, доверял. Меня будто стёрли. Я был ничем. Я — тот, кого он спас, кому подарил бессмертие... Я был его другом. Его семьёй! А этот — кто он вообще такой? Откуда взялся?

  Он повернулся ко мне. Ледяная маска вместо лица, туманный взгляд.

— Вы ведь не единственные вампиры в клане. Почему именно Алекс? Разве другие тебе не мешали?

— Остальные, — он запнулся, — они не имели с ним связи. Не так, как я. С ними он не был таким тёплым.

  — Какая банальщина, даже скучно, не находишь? Ревность и не более того, — сказала я и прикрыла глаза, уже зная, что за этим последует.

  Удара не было.

  Я приоткрыла веки — и столкнулась  с его лицом, опасно близким. Он наклонился, нас разделяло лишь дыхание. Его глаза жгли. Он смотрел, как голодный зверь, не решающийся, с какой части тела начать трапезу. Сердце громко бухнуло где-то в груди, но я не чувствовала страха. Нет. Скорее — жалость.

  Он так отчаянно хотел быть нужным, любимым кем-то. Я увидела перед собой не просто сбрендившего вампира, а того разбитого мальчика, что не защитил брата. Слабость, которую он не простил себе. Он так и остался в том аду — замкнулся в нём, ожесточился, позволил ненависти разъесть всё светлое. Он не выбрался. Он стал тем, кто причиняет боль, чтобы не чувствовать свою.

  Сломленный. С самого детства живёт в агонии, и до сих пор мечется в ней, вцепившись за ту единственную ниточку, которая хоть как-то придаёт смысл его существованию — Соломона. Его признание, его любовь и внимание.

  Знакомое чувство. Я билась в той же агонии когда-то. И так же не могла найти выхода. Но я не тот человек, которому он должен исповедоваться и уж точно не мне его спасать.

  Он обхватил моё лицо цепкими пальцами и приблизил к себе. Прикосновение холодное и крепкое. Он смотрел в мои глаза пристально, пытаясь прочесть тайный шифр, открыть что-то, что спрятано даже от меня самой.

— Что в тебе такого? — спросил он почти шёпотом. — Расскажи мне о себе.

— Мне нечего тебе рассказать.

  Его пальцы сжались сильнее. Боль кольнула скулы. Я сжала губы, не вскрикнула, лишь прикрыла глаза, не желая видеть его лицо.

— Смотри на меня! — рявкнул он. — В тебе точно что-то есть, не смей врать. К Александру у него были чувства. Он называл его своим другом. Но ты, — он выдохнул. — Ты особенная. Кто вы друг другу?

— Мы семья, — сказала я спокойно и коротко, как говорят то, что не нуждается в объяснении.

  Он замер, и его хватка ослабла. Ладонь отступила, лицо отодвинулось. Он вскинул бровь и медленно выдохнул, усмехнувшись.

— Семья, значит...

— Могу я тебя спросить? — я заговорила ровно, холодно. Он уже отвернулся, но обернулся снова — с любопытством.

— Ты лишь поэтому причинял вред Алексу и его близким? Только потому, что он, якобы, украл у тебя Соломона? Но ведь он ушёл. Оставил его в покое. Алекс больше не мешал и Соломон стал снова весь твой. Так зачем было продолжать всё это?

  Филипп удивлённо посмотрел на меня, вопрос показался ему странным.

— А почему бы и нет? — он пожал плечами. — Это ведь я сделал всё, чтобы он ушёл. Выбросил его из жизни Соломона — насильно. И я не мог просто остановиться. Он влез туда, куда не должен был. Он испортил всё, что было моим. Вцепился как клещ и всё развалилось. Я не мог простить этого.

  Я молчала. Внутри перемешалось — злость, жалость, усталость. Мысли обрушились, как лавина. Я знала, что хочу ему сказать. Но стоило ли? Ему точно не понравится, что я собиралась сказать.

— Знаешь, — я выдохнула, — а ведь ты нихрена не знал его.

  Он резко обернулся, нахмурился:

— Кого я не знал?

— Соломона, — тихо сказала я. — Ты ведь понятия не имеешь, какой он. Ты бился в своей ревности, страдал и ненавидел, но ты не знал его.

  Он напрягся. В чертах лица появилась жёсткость, но я продолжала, не отводя взгляда:

— Несмотря на всё, что ты сделал, несмотря на твою жестокость, он не убил тебя. А ведь мог. Он убивал и за меньшее, уж поверь — я знаю. Он прощал тебя. Закрывал глаза и, по всей видимости, надеялся, что ты всё ещё можешь измениться.

— Да что ты вообще знаешь?! Тебя там не было! — бросил он, сжав кулаки.

— Я знаю его всю свою жизнь, Филипп, — мой голос звучал спокойно, — потому что Ратмир — моя семья.

  Он замер.

— Ратмир? — перепросил он в замешательстве.

— Соломон. Так вы его зовёте, — я чуть улыбнулась. — Видишь? Ты даже не знаешь его настоящего имени. А говорил что-то там о близости. О «связи».

  Он растерялся. Глаза метались, мышцы на лице дрогнули.

— Как же ты достал со своим нытьём, — устало сказала я. — Эгоист и нытик. Жалуешься о боли, о своей ревности. Бедный несчастный ребёнок. Тебя не ценят, так ведь? Но ты сам виноват, ведь ты сам себя уничтожил. Ненавидишь всех вокруг, но больше всего самого себя. Ты хочешь, чтобы тебя любили, ценили, но сам давно перестал быть тем, кого вообще можно любить.

  Я сделала паузу, а затем наполнила последние слова жалостью и презрением:

— Ты — жалкий мальчик, Филипп. Тот, который когда-то умер в прошлом, а сейчас осталась только его тень.

  Филипп бросился на меня в ярости, сорвавшись, как дикий зверь. Он схватил меня и стал трясти изо всех сил, обрушивая удары кулаками куда попало — по плечам, по груди, по лицу. Я задыхалась от злости и боли, но в какой-то момент он приблизился настолько, что мне удалось приподняться и вцепиться зубами в его шею.

  Кровь хлынула в рот, обжигая горло и мгновенно проясняя сознание. Всего несколько глотков — и я почувствовала, как силы возвращаются. Кожаные ремни, удерживающие меня, лопнули вместе с металлическими кольцами, словно их сорвало взрывной волной. Адреналин вспыхнул в груди. Я сплюнула кусок плоти в сторону.

  Филипп отшатнулся, прижимая ладонь к ране на шее.

— Сука! — прошипел он и снова бросился на меня.

  Я увернулась в последний момент и перехватила его руку, вывернув её с силой. Мы застыли посреди палаты. Одной рукой я крепко сжимала его шею, второй — удерживала повреждённую руку. Он не шевелился. Лишь тяжело дышал, сжимая зубы.

— А теперь ты выведешь меня отсюда, — голос мой был хриплым, но уверенным. — И без резких движений, Филипп. Понял? Одно неловкое движение — и твоя голова будет болтаться на сломанной шее.

  Он замолчал, но вдруг — рассмеялся. Внезапно. Громко. Безумно. Дикий, хриплый смех эхом разнёсся по палате. Смех того, кто давно перестал быть человеком.

  «Больной урод», — мелькнуло у меня в голове. Его безумие больше не пугало. Оно вызывало отвращение и холодное раздражение.

— Думаешь, выберешься? — прошипел он сквозь смех. — Я всё продумал. Вокруг — мои люди. Вооружены до зубов. Стоит нам выйти — я подам знак. И тогда полетит не моя голова, а твоя.

  Я чуть наклонилась к нему и улыбнулась. Медленно, без тени страха.

— Знаешь, мне уже порядком надоел твой голос. Хотя,— прошептала на ухо, — отчасти я даже благодарна тебе.

  Он замер, растерянный этой реакцией.

— Потому что благодаря тебе я больше не безропотная овечка, которую можно связывать и избивать. Ты разбудил во мне то, о чём я сама забыла. Ты даже не представляешь, насколько жестокой могу быть я.

  Мы вышли из палаты и оказались в коридоре. Заброшенное здание, вероятно, когда-то было лечебницей или психиатрической больницей. Стены давно утратили цвет — краска облупилась, штукатурка свисала лоскутами, обнажая серый, мёртвый бетон. В углах потолка клубилась паутина, а местами виднелась чёрная плесень. Повсюду — пыль, мусор, ржавое оборудование и пожелтевшие от времени капельницы. Всё в этом месте дышало распадом и безнадежностью — как напоминание о том, что когда-то здесь пытались лечить, а теперь — прячут, мучают и убивают.

  Мы шагали вперёд, осторожно переступая через осколки и обломки. Тишина была гнетущей. Ни малейшего звука — будто всё вокруг замерло в ожидании. Ни шагов, ни дыхания, ни признаков жизни.

— Что ты там говорил про своих людей? — прошептала я ему на ухо. — Похоже, мы тут вдвоём, Филипп.

  Он только фыркнул.

— Может, мне просто убить тебя прямо сейчас и спокойно уйти? Что скажешь?

— Не думаю, что у тебя хватит на это сил, дорогуша, — прохрипел он, чувствуя давление моих пальцев на своей шее.

Я лишь усмехнулась. Наглость этого гада поражала даже теперь.

— Хотелось бы мне увидеть разочарование на твоём лице, но увы, ты уже обещан кое-кому другому.

  Мы дошли до лестницы, что вела на первый этаж. Шли медленно, шаг за шагом, через слои пыли и упавшей штукатурки. Под ногами всё скользило, и каждое движение требовало внимания.

  Филипп не сопротивлялся. Подозрительно тихий и послушный. Слишком послушный. Это настораживало. Уж больно всё напоминало мне тот день у дома Алекса. Тогда тоже казалось, что поблизости никого нет.

  «Нужно быть начеку», — промелькнуло в голове.

  На первом этаже я увидела свет. Впереди — двойная дверь, одна створка которой покосилась, свисая на сломанных петлях. Я остановилась, прислушалась — всё так же глухо. Ни звука.

  Мы сделали шаг.

  Шорох.

  Я инстинктивно метнулась влево. Между нами просвистела стрела, едва не задев кожу. В следующее мгновение Филипп ударил меня в грудь с такой силой, что я отлетела назад, врезавшись в пол и скатившись в пыль.

  Я едва успела заметить ещё одну стрелу — в последний момент перекатилась в сторону. Третья. С трудом отскочила и вбежала в ближайший открытый кабинет, захлопнув за собой дверь.

  Помещение оказалось пустым. Ни окон, ни других выходов. Лишь обшарпанные стены и пыль на полу.

  Чёрт бы всё побрал!

— Кажется, наше общение подходит к концу, милая, — раздался за дверью голос Филиппа. — Я бы с удовольствием вырвал твоё бьющееся сердечко на глазах у влюблённого Александра или Соломона, но что поделать — ты не оставляешь мне выбора!

  Я отчаянно шарила глазами по комнате в поисках чего-либо, что могло бы послужить оружием. Но тут не было ничего — ни одной палки, ни осколка. Только голые стены. Использую мощную магию для защиты и тут же рухну без сил. Выругалась и прильнула к стене у входа, застыв, как хищник перед прыжком.

  Медленно коснулась шеи — туда, где скрывалась печать. Кончиками пальцев. Прошептала слова, замирая на месте.

  Если я исчезну, у меня появится небольшой шанс застать этого ублюдка врасплох.

  Его настроение заметно изменилось — хищная сущность всплыла на поверхность. Я прижалась к холодной стене, стараясь выровнять дыхание, и слышала, как его шаги приближались. Медленно, вальяжно, словно он танцевал, упиваясь самим собой. Он шёл, уверенный, что победа за ним, не торопясь.

— Выходи же, — протянул он лениво. — Хватит прятаться. Ты только зря тратишь наше время.

  Он подошёл к дверному проёму, толкнул дверь, наклонился вперёд, медленно входя, и в этот момент время, казалось, замедлилось. Я сорвалась с места, делая рывок, но он перехватил мою руку. Сжал так сильно, что пальцы немели, и швырнул меня к стене.

  Я не успела даже встать, как его рука обхватила мою шею, вдавливая в бетон.

— Почему я не чувствую твой запах? — прошипел он, наклоняясь ближе. — Раньше от тебя так приятно пахло. А теперь ничего нет. Что за фокусы?

  Он провёл языком по шее, жадно, с вожделением, и прошептал:

— Теперь моя очередь.

  И впился зубами в мою плоть, глубоко, глоток за глотком поглощая кровь. Я чувствовала, как вместе с ней уходит сила. Хватка ослабла, и я больше не сопротивлялась.

— Ну давай, — выдохнула я, глядя в потолок. — Сделай одолжение. Я и так уже слишком задержалась на этом свете.

  Он остановился. Поднял взгляд, внимательно вглядываясь в мои глаза.

— Почему? Разве ты не хотела ещё раз встретиться с кем-то из них двоих?

— Какая теперь разница? Делай, что хотел и покончим с этим.

  Я опустила руки. Смотрела на него открыто, спокойно. Ни страха, ни мольбы. Только усталость и смирение.

  Он долго смотрел и вдруг усмехнулся — но не как обычно. Без насмешки и фальши. В этом взгляде было нечто другое.

— Кажется, я начинаю понимать, что они оба в тебе нашли, — сказал он и сжал пальцы на моей шее сильнее. Я не дрогнула.

  Но затем, неожиданно, отпустил. Просто разжал руки. Я нахмурилась.

   Что это значит?

  Он стоял прямо, серьёзный, почти спокойный.

— Можешь идти, — выдохнул он и поднял руки, показывая, что больше не тронет меня.

  Спорить не стала. Не собиралась и спрашивать, что изменилось. Просто развернулась, выбегая в коридор. И увидела его. Ратмир.

  Он стоял в проходе, держа тело убитого вампира — того, кто стрелял в меня накануне. Заметив меня, он отпустил труп, тот рухнул. Ратмир застыл, с удивлением уставившись на меня, словно перед ним призрак.

   Как я его не услышала?

Я направилась к нему, но за спиной раздались шаги.

— Нет, — прошептала я, разворачиваясь.

  Слишком поздно. Ратмир закричал, бросаясь ко мне, но не успел. Деревянное древко стрелы пробило мне грудь, а Филипп удерживал, не давая пошевелиться. Я не могла дышать. Всё внутри сжалось от боли, сердце будто споткнулось.

   Его руки отпустили, я упала. Филипп скрылся. Ратмир успел подхватить и прижал к себе, как сделал это однажды, в далёком-далёком прошлом. Сердце билось рвано, дыхание сбилось. Не в силах говорить. Перевела на него взгляд и стало страшно, глядя на тот ужас, что застыл на его лице.

  Он вырвал стрелу и прижал своё запястье к моим губам.

— Пей. Пей, слышишь? — голос дрожал, но Ратмир старался держаться.

   Больно. Не чувствую ног. Что-то подбирается всё выше, вытягивая остатки сил в теле.

— Кажется, это всё, — прошептала я, едва шевеля губами. — В этот раз нам и правда придётся попрощаться.

  Он провёл рукой по моей щеке. Пальцы дрожали.

— Не говори. Не трать силы. Я не потеряю тебя снова.

— Ратмир, я чувствую это, — дыхание срывалось. — Мне жаль. Снова тебя бросаю.

  Он обнял крепче. Я уткнулась в его грудь, вдохнула запах — такой родной. Его тепло.

  Как я могла оставить тебя? 

— Зря я сделала это,— шептала ему, уже не чувствуя ничего ниже головы. — Сейчас понимаю, как зря...

— Нет, нет, молчи! Прошу тебя, не говори ничего, я не потеряю тебя, не могу потерять!

  Он прижимал к себе, придерживая голову, и был растерянным, как ребёнок. В его глазах проступили слёзы. Хотелось дотронуться до него в последний раз, сказать тёплые слова, но уже не могла.

  И вдруг — внутри словно что-то оборвалось.

  Лицо немело. Веки тяжело опустились. Мир начал расплываться, отдаляться, растворяться. Я медленно засыпала, оставаясь в его объятиях.