Храня твои осколки

   Ближе к наступлению ночи я начала ощущать голод. Несмотря на собственное решение питаться только донорской кровью, выбора у меня не оставалось — этой ночью мне всё же предстояло отправиться на охоту. В округе не было ни домов, ни случайных людей, чьё присутствие могло бы меня остановить. Я уже предчувствовала неизбежный спор с Ратмиром и мысленно готовилась, собираясь заранее поставить его перед фактом.

   Натянув поверх новой одежды куртку и привычные ботинки, я покинула дом, следуя за звуками, что доносились со двора. Шаги по мокрому гравию были шуршащими, а прохладный вечер наполнялся терпким запахом дождя и сырого дерева. За углом, у небольшого деревянного навеса для дров, я увидела Ратмира. Он сосредоточенно рубил поленья, превращая их в аккуратные брусочки для растопки печи.

   Моросящий дождь щедро обдавал его каплями, но, похоже, ему было всё равно. Он стоял с голым торсом, уверенно держа топор в натренированных руках. Я задержала взгляд на его фигуре. Глубокие, неровные шрамы на теле говорили больше любых слов — за ними скрывались годы, насыщенные боями, болью и выживанием.

   Я стояла молча, не спеша прерывать эту немую сцену. Он знал, что я рядом — в этом не было сомнений.

   Впервые я поймала себя на мысли, насколько Ратмир был красив. Его внешность давно стала привычной для меня, но лишь сейчас, после наших разговоров, в которых он открылся совсем с другой стороны, я взглянула на него иначе. В его облике ощущалась сила, непоколебимая уверенность и опасная, но завораживающая мощь. Высокий, безупречно телосложение, каждое его движение точное. Глаза, насыщенного зелёного оттенка, казались ещё ярче на фоне тёмных ресниц и слегка растрёпанных длинных волос. И когда уголки его суровых губ поднимались в лёгкой улыбке, лицо неожиданно смягчалось, обретая обаяние, от которого сложно было отвести взгляд. Я заметила небольшую ямочку у него на щеке, когда он улыбался, и едва заметную родинку под правым глазом.

   Мне пришлось признать — между ним и Алексом было гораздо больше общего, чем казалось на первый взгляд. Их присутствие вызывало странное напряжение — словно меня одновременно тянуло к ним и хотелось отстраниться. Они слишком точно чувствовали мои слабости, и оба знали, что такое боль утраты — то, что незримо связывало их. Но при этом они были совершенно разными. Лёд и пламя. Алекс — вспыльчивый, ироничный, обаятельный и открытый. Ратмир — сдержанный, холодный, но уверенный в себе, не нуждавшийся в показной браваде.

   Внешне их многое различало. Алекс всегда выбирал вещи без лишних заморочек: чёрная кожаная куртка, брюки и простая футболка или свитер. Ратмир же, напротив, тяготел к сдержанности и классическим вещам — аккуратный крой, строгие оттенки.

   Я стояла там и бесстыдно разглядывала его, предаваясь всем этим мыслям.

  «О боже, зачем я только сравниваю их?» — спросила я себя.

   — Я тебя смутил? — вдруг раздался его голос.

   Вопрос застал меня врасплох. Я даже не сразу смогла найти, что ответить — ведь я и правда стояла тут, тупо уставившись на него. Выгляжу идиоткой. Я поспешила перевести разговор на другую тему и скрыть своё замешательство.

   — Хотела сказать, что собираюсь на охоту.

   — В этом нет необходимости, — быстро ответил он.

   Я уже приготовилась выдать ему заранее заготовленную речь о своих правах и полном пренебрежении к его правилам, частью которых я никогда не была и быть не собиралась,  но он лишь спокойно улыбнулся и, как всегда опережая мои слова, добавил:

   — Я приготовил для тебя кровь. Сегодня утром я заезжал в местную больницу, там у меня есть надёжный поставщик. Так что необходимости в охоте нет — ты можешь поесть в любое время.

   Этот мужчина продолжал меня удивлять.

   — Откуда у тебя такие связи? — я прищурилась, глядя на него с лёгким подозрением. — Ты ведь был против подобных вещей.

   Он спокойно пожал плечами.

   — Не всегда есть возможность охотиться, — ответил он просто. — Иногда это удобнее, особенно для новеньких. Моим ребятам бывает непросто держать себя в руках, а так я хотя бы уверен, что никто не устроит резню.

   Его голос стал серьёзнее, когда он добавил:

   — Но запомни, пока ты здесь — никакой животной крови. Это моё единственное правило, и я хочу, чтобы ты его соблюдала.

   — Пожалуй, с этим я могу согласиться, — кивнула я. — Я и сама недавно решила, что больше не хочу питаться животными.

   — Почему? Что повлияло на твоё решение? — мягко поинтересовался он.

   — Ты и твоя компания, — ответила я без колебаний. — После той встречи с Филиппом в лесу я поняла, насколько слабой и беспомощной являюсь. Не смогла защитить ни себя, ни того, кто был рядом.

   — Филипп перешёл черту? — в голосе зазвучала сталь.

   — Он не успел, — мотнула я головой. — Я не знаю, что творилось у него в голове в тот момент. Я показалась ему знакомой, а потом как-то так вышло, что мы смогли убежать.

   — Да, вполне возможно. Он наверняка видел твою фотографию, — подтвердил Ратмир.

   Я помедлила, собираясь с мыслями, и, опустив взгляд, тихо спросила:

   — Знаешь, я давно хотела попросить тебя. Покажешь мне эту фотографию?

   На его лице появилась широкая улыбка. Он воткнул топор в пень, на котором рубил дрова, и, вытирая руки о штаны, заявил:

   — С удовольствием! Не знаю, почему я не показал её тебе раньше.

   Мы вместе направились обратно в дом. Его шаги были быстрыми, словно он боялся, что фотография исчезнет, если мы не доберёмся до неё вовремя. Я поймала себя на мысли, что вижу в нём не ту холодную уверенность, к которой уже привыкла, а странную искру нетерпеливого энтузиазма.

   Когда мы вошли в его спальню, мой взгляд невольно упал на прикроватную тумбочку. Там, рядом с ночником, стояла старая, немного выцветшая от времени фотография в овальной старинной рамке.

   Он подошёл ближе и на мгновение задержал взгляд на снимке. Я тоже приблизилась. Наши руки потянулись к фотографии почти одновременно — и случайно соприкоснулись.

   Это лёгкое, почти невесомое прикосновение вдруг обожгло изнутри. Я резко опустила взгляд, чтобы спрятать вспыхнувшее смущение. Он бережно взял фотографию, и, протягивая мне, улыбнулся — спокойно, тепло. Будто ничего не произошло.

   Я долго всматривалась в лицо девушки на пожелтевшем фото. Это была я. Без сомнений. Только одета в платье старинного фасона, изящного и строгого, с откровенным, по моим нынешним меркам, декольте. Волосы аккуратно собраны в сложную причёску — гладкие пряди изящно уложены, а несколько лёгких, свободно выпущенных локонов мягко спадали на плечи, делая девушку на фотографии игривой и романтичной. Она принадлежала другому миру, далёкому и недосягаемому.

   — Странно видеть себя в те времена, — тихо произнесла я, не отрывая взгляда от снимка.

   — Это не такие уж и далёкие времена, — отозвался он спокойно.

   — Ну, с какой стороны посмотреть, — усмехнулась я. — Ещё совсем недавно я очнулась в заброшенном здании, не помня ни себя, ни свою жизнь. Тогда мне даже в голову не могло прийти, что когда-то я была частью этой истории. Для меня эта фотография всё ещё как иллюстрация из чужой жизни. И самое обидное — когда я на неё смотрю, я ничего не чувствую.

   В моём голосе невольно проскользнула грусть. Он стоял рядом, не сводя с меня взгляда, и я почти физически ощущала, как сильно ему хотелось меня поддержать, сделать хоть что-то, чтобы облегчить мои мысли. Но он не решался на этот шаг, словно опасаясь, что любое неловкое движение может спугнуть меня и разрушить ту хрупкую связь, что успела между нами зародиться.

   — В тот день я видел тебя в последний раз, — произнёс он, задумчиво уставившись в одну точку.

   — Ратмир, — тихо окликнула я.

   — Да? — отозвался он.

   — Почему мы расстались? Как я исчезла?

   Он не сразу ответил, лишь жестом пригласил меня присесть рядом, постучав ладонью по кровати. Я села, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое напряжение.

   — Ты сильно изменилась тогда, — начал он, подбирая слова. — Всегда была доброй и заботливой, несмотря на нашу природу. Умела сопереживать, старалась помогать каждому, кто нуждался. Если другие способы исцеления не срабатывали, ты без колебаний использовала свою кровь — она ведь способна затягивать человеческие раны. Твоя мама обучила тебя врачеванию, и ты добилась в этом удивительных успехов.

   В его голосе слышались разочарование и тонкая грусть, а меня всё больше охватывало беспокойство. Я боялась услышать о себе что-то, что перевернёт все мои представления.

   — Всё началось тогда, когда люди объединились против нас, — продолжил он. — Ты тяжело переживала это. Пыталась остановить бойню, вставала между ними и нами, защищая тех, кто не имел шансов. Ты не просто сочувствовала людям, а боролась за них. Но однажды именно они же тебя и ранили. Те, кому ты когда-то спасла жизнь.

   Он ненадолго замолчал, а затем продолжил сдержанным, но тёплым голосом:

   — Одного мужчину едва не убила шайка разбойников. Его семья тоже пострадала, но он получил значительные травмы — перебитые кости на обеих ногах, раны от ножа. Ты спасла их и выходила его.

   Ратмир рассказывал, как будто снова переживал те события. Но в его словах звучала не только горечь, но и скрытая гордость.

   — Несколько недель ты не покидала их — заботилась и помогала, чем могла. Иногда навещал тебя там, и видел, как между вами возникли настоящие, тёплые отношения. Когда ты поняла, что справилась, что они больше не нуждаются в твоей помощи, ты попрощалась с ними, пообещав однажды вернуться. И сдержала обещание.

   Он замолчал на полуслове, а на его губах скользнула горькая, еле заметная ухмылка.

   — И знаешь, что сделали после? — Мы не касались друг друга, но я физически ощутила его напряжение. — Предали тебя. После всего, что ты сделала для этих ублюдков.

   — Как? Почему? — я растерянно смотрела на него, мысленно отрицая услышанное.

   — Они рассказали местному пастырю, что ты давала им свою кровь. Он всё понял. А когда ты вернулась эти люди уже ждали. Просто сдали тебя. В дом ворвалась толпа рыцарей и церковников. Если бы ты ожидала подвоха, то легко бы справилась. Потрясение, видимо, сделало своё дело. Уж не знаю как, но они схватили тебя.

   — Почему? Зачем они так поступили? Может, у них не было выбора? — спросила я, до последнего надеясь найти оправдание для их предательства.

   — По мне, так тут всё просто. Разве трус может поступить иначе, — отвечал он с холодной уверенностью. — А когда трусость сплетается с религиозным фанатизмом — это порождает по-настоящему страшные вещи. Они ранили тебя, схватили и сдали на милость тем, кто охотился за нами. Следующие долгие недели ты провела в плену. Они морили тебя голодом и пытали.

   Я сидела в полном оцепенении, не в силах найти слов. Как бы я ни старалась, всё равно не могла уложить в голове, как те, кому протянули руку помощи в трудный момент, могли так поступить.

   — Это отвратительно, — выдавила я с глухим презрением.

   — Когда твоё исчезновение стало очевидным, — продолжил он после паузы, я сразу же отправился на поиски. Первыми были они — та самая семья. Когда я увидел страх в их глазах, всё понял без слов. Мне не потребовалось даже давить на них, они выложили всё как есть. Я оставил их, не теряя ни секунды, чтобы добраться до тебя. По пути убивал каждого, кто вставал мне поперёк. И, наконец, я нашёл тебя.

   Он замолчал, сжав челюсть, а затем, опустив взгляд, договорил:

   — Тебя было трудно узнать, Велена. Знаешь, мужчины редко плачут, но тогда я не смог сдержать слёз.

   — И это изменило меня? — неуверенно спросила я.

   — Да. Но я заметил это не сразу, — тихо ответил он, кивнув, словно подтверждая сказанное перед самим собой. — В тот день ты даже не узнала меня. Просто попросила воды. Тебе не хотелось есть. Я дал тебе своей крови — это помогло восстановить силы, хотя бы на время, а потом вынес оттуда и отвёз домой.

   Я опустила взгляд, чувствуя, как в груди поднимается сдавливающая тяжесть.

   — Может, это и к лучшему, что я не помню всего этого. Мне жаль. Жаль, что тебе пришлось это пережить. И жаль, что мне пришлось. Это ужасно.

   — Да, — спокойно согласился он. — Это было ужасно. Но ты быстро восстановилась. Уже через пару дней была на ногах. Молчала.

   Он усмехнулся, но в его голосе звучало то же самое напряжение, что, казалось, навсегда осталось вместе с этими воспоминаниями.

   — Твоё молчание тогда пугало меня больше всего.

   — Что было потом? — осторожно спросила я, не уверенная, хочу ли услышать ответ.

   Ратмир опустил взгляд, на мгновение задумавшись, будто подбирал слова.

   — Если говорить коротко, то ты возненавидела людей. Понял всё окончательно, когда ты принесла их головы — того мужчины и всей его семьи. Ты заперлась у себя в комнате,  разговаривая с ними как с живыми.

   От его слов меня передёрнуло. Внутри всё сжалось от ужаса и неприязни к самой себе. Это звучало так, будто я окончательно сломалась и потеряла рассудок.

   Неужели я правда была такой? Что если эта жестокость всё ещё где-то внутри? Что если, когда я всё вспомню, это вернётся? Эти мысли беспорядочным роем носились в голове, и чем дальше, тем сильнее тревожили.

   Ратмир, словно почувствовав мои страхи, аккуратно коснулся моей руки. Его ладонь была тёплой и удивительно бережной, будто он боялся меня спугнуть, но не мог не поддержать.

   — Ты не она, Велена, — мягко сказал он. — Та, кем ты стала тогда... Она никогда не была тобой. Это было лишь отражение мира, что раздавил чистую, добрую девушку, которую я знал. Я никогда не терял надежды однажды вернуть её. Как бы это ни было безумно — я верил.

   Я не отняла руки. Впервые за долгое время мне действительно хотелось, чтобы кто-то просто был рядом.

      — Я понял, что ты не в себе, — продолжил он, отпуская мою руку с неохотой. —  Вынес эти головы из твоей комнаты. Ты была вне себя от ярости, чуть не растерзала меня, но вскоре смирилась. И неожиданно пришла в себя — больше не запиралась, общалась, но что-то изменилось. Ты стала другой.

   — Я стала жестокой и безумной стервой? — усмехнулась я с иронией, пытаясь разрядить атмосферу, но внутри было совсем не до смеха.

   Он почесал затылок и слегка улыбнулся в ответ.

   — О да, иначе и не скажешь. А ещё — ты не могла насытить своё желание убивать. Вырезала целые поселения, участвовала в каждой стычке с людьми и делала это с такой жестокостью, что даже я не верил собственным глазам. Я ведь тоже далеко не святой. Ты часто отчитывала меня за излишнюю жестокость, но рядом с тобой я казался просто образцом милосердия.

   — Дай угадаю, — я вскинула брови. — Я была одной из тех, кто не принял твоего решения об отступлении?

   — Ты была готова убить меня своими же руками, — произнёс он без тени обиды. — Искала союзников среди тех, кто тоже не согласен со мной. Устроила бунт. И знаешь, возможно, у тебя бы получилось что-то изменить, если бы я вовремя не избавился от твоих сторонников. После этого ты смирилась с поражением и отдалилась ещё сильнее.

   Внезапно перед глазами всплыло лицо той девушки из сна. Та, что с холодной жестокостью ранила меня и злорадно улыбалась. Она выглядела чужой.

   Если это и была та самая «прошлая я» — ожесточённая и утратившая веру во всё светлое, то я не хотела вновь стать такой. Меня охватил страх. А что, если, вернув себе воспоминания, я верну и эту часть?

   — Что было потом? — задала я вопрос, чтобы прогнать тяжёлые мысли. — Ты говорил, что я исчезла после снимка. Но ведь та война была до этого... Значит, я всё-таки осталась с тобой?

   Он покачал головой.

   — Не совсем. Ты нашла свой путь. Отказалась следовать моим правилам и вскоре покинула клан. Стала путешествовать одна. Ты почти не давала о себе знать. Иногда, правда, всё-таки появлялась...

   — А ты не пытался вернуть меня? Вернуть ту самую Велену? — вдруг спросила я, хотя и догадывалась, каким будет его ответ.

   — Заставить тебя? Привязать к себе? Нет. Я считал, что только ты сама должна этого захотеть. И всё, что я мог — это время от времени пытаться достучаться до той девушки, которую ты в себе потеряла. Но тогда мои попытки были тщетны. Лишь приглядывал издалека. Я решил ждать тебя столько, сколько потребуется.

   Я задумалась и негромко произнесла:

   — Луцилла и Алекс говорили мне, что если вампир свернул с пути, обратно вернуться почти невозможно.

   Ратмир кивнул.

   — Это правда. Нужно нечто большее, чем просто время или слова. Должно произойти что-то, что заставит вспомнить, заставит захотеть вернуться. Я видел это лишь несколько раз за всю свою жизнь. Чаще всего — это дорога в один конец.

   Я почувствовала, как нарастает усталость. Словно всё услышанное давило на меня грузом, от которого с каждой минутой становилось труднее дышать. Лёгкий озноб пробежал по телу, а тупая, но настойчивая боль в висках только усиливалась.

   Наш разговор, наполненный его — а может быть, и моими собственными воспоминаниями, истощал меня куда сильнее, чем я хотела себе признать.

   Мне нужно было остановиться. Просто перевести дух и попытаться привыкнуть к мысли, что когда-то я действительно рехнулась. Нужно поесть.

   — Если ты не против, я бы хотела сделать небольшой перерыв и немного свыкнуться с тем, что однажды окончательно слетела с катушек, — это было сказано с лёгкой иронией, хотя голос предательски дрожал.

   Ратмир кивнул, и в его взгляде было всё то же спокойное понимание. Его рука соскользнула с моей.

   — Конечно. Нам некуда спешить. Пойдём, я покажу, где хранится кровь.

   Я на мгновение задержала взгляд на нём, вновь поражаясь тому, как легко он угадывал мои мысли. Его проницательность была почти пугающей, и каждый раз это немного смущало меня. Он знал меня лучше, чем я сама.

   — Да, я просто умираю от голода, — выдохнула с напускной лёгкостью, стараясь улыбнуться, хотя внутри всё ещё клубился осадок.

   Он слегка улыбнулся в ответ, встал с кровати и жестом пригласил меня следовать за ним. Я поднялась и пошла вслед, чувствуя, как ноги чуть подкашиваются от усталости и голода. Мы вышли из комнаты, оставляя за спиной тяжёлый разговор, и дверь тихо закрылась, ставя временную точку в этой части воспоминаний.