Pomme de Sang

🍎

Чонгук раздраженно ведет плечом и поправляет жилет, одергивая полы вниз, пока шагает по вымощенной камнем дороге, ведущей в учебные корпуса. Издалека академия кажется дивным старинным замком с готическими острыми шпилями башен и большими панорамными окнами, впускающими в помещения жалкие остатки осеннего солнечного света. Но то обманчивый мираж, ведь изнутри все не так радужно.

Возвращение в Англию дается Чону нелегко: на виски давит головная боль, а все мышцы ноют после продолжительного перелета. Увы, времени на отдых не остается, поэтому вместо столь желанного сейчас сна вампиру приходится ехать на учебу, ведь образование так много значит для его семьи. Больше здоровья или всего остального, видимо. Единственное, за что Чонгук любит Англию, так это за суровый и дождливый климат, благодаря которому солнце довольно редко раздражает излишне чувствительные к свету глаза.

Жаль, что других учеников нельзя спрятать за облаками. Чону кажется, что все, кто присутствуют на лужайке, замолкают одновременно, бросая свои дела и переключая внимание на него. Словно он диковинный экспонат, настолько редкий, что каждое появление оного в высшем обществе вызывает переполох. Чонгук устало вздыхает и недовольно поджимает губы, зачесывая выверенным движением черные пряди со лба.

Ему хочется спрятаться подальше, сбежать от этих пристальных взглядов, изучающих, заинтересованных, оценивающих, и тихих перешептываний, которые с легкостью улавливает чуткий вампирский слух. Но Чон продолжает идти сквозь толпу, глядя прямо перед собой, и высокомерно вскидывает подбородок, игнорируя всех зевак, послушно расступающихся перед ним, потому что именно так положено вести себя аристократам из высшего общества. И лишь когда за брюнетом закрываются двери академии, ввергая в гул голосов, которыми извечно заполнен холл, он с облегчением выдыхает, направляясь прямиком в гостиную, где его с приветственным кличем встречают друзья, поочередно обнимая и ободряюще похлопывая по плечу.

– Господин Чон, поздравляю с прибавлением нулей к вашему банковскому счету, – насмешливо тянет гласные юноша с выкрашенными в блонд волосами. Его пухлые губы растягиваются в широкой улыбке, когда Чонгук демонстративно наигранно закатывает глаза и садится на освободившееся место на диване.

– Не начинай, Югём, – предупреждает он, откидываясь на мягкую спинку. – Меня буквально раздевают глазами все эти шакалы, – Чон морщится брезгливо, когда мимо них проходит парочка хихикающих девушек, бросая в сторону брюнета недвусмысленные многозначительные взгляды. – Готов поспорить на сто фунтов, что они высмеяли бы мою семью при первой же неудаче моего отца, лицемерные падальщики, – друг равнодушно поджимает плечами, беря со столика кубок с вином и делая пару глотков.

– Ты воспринимаешь все близко к сердцу, – подает голос из кресла Мингю, самый рациональный и здравомыслящий в их компании. Его темно-серые глаза, слегка раскосые, чем-то похожие на кошачьи, неотрывно следят за каждым жестом Чонгука, отмечая напряженную линию плеч, гневно раздувающиеся ноздри, сведенные к переносице брови и потемневший взгляд. – Чонгук, дыши, это всего лишь сплетни. Как только новость поутихнет, все и думать о тебе забудут, – брюнет недовольно поджимает губы и отрицательно качает головой.

– Они никогда не забывают обо мне. Порою мне кажется, что, не будь Сокджина, я бы не смог даже в туалет без свиты выйти, – Сокджин, негласно признанный красавец академии, салютует ему кубком с другого конца кофейного столика и тоже делает глоток. – Это ведь даже не мои деньги, а моих родителей. Откуда такой интерес?

– Ну, начнем с того, что ты не менее привлекательный, чем, как бы ни хотелось этого признавать, я, – вклинивается в беседу Джин, чьи утонченные и до неприличного правильные черты лица с выразительными глазами и пухлыми губами заслуженно принесли ему титул самого красивого вампира. – Ты очень талантливый. У тебя получается буквально все, за что ты берешься. Добавь к этому роскошное тело и получишь рецепт успеха, – Чон горько улыбается вполне заслуженной похвале и не испытывает облегчения. Иногда он задумывается о том, что его жизнь была бы куда проще без внушительных сумм на банковском счете. Не в деньгах счастье, что странно, ведь многие не согласятся с этим.

– Просто расслабься и позволь одной из этих легкодоступных красоток скрасить твой вечер, – обняв парня за плечи, предлагает Югём, но тот молча скидывает его руку.

– Мне не нужны чувства за деньги, – зачесывая волосы со лба, заполошно бросает Чонгук, отворачиваясь от девушки, что посылает ему воздушный поцелуй. Вампира тошнит от этого лицемерия, тошнит от навязчивого внимания, тошнит от того, что с ним хотят быть из-за денег, тошнит от того, насколько низко готовы пасть эти чистокровные ради того, чтобы заполучить место под солнцем.

– Ты неисправимый романтик, – по-доброму улыбается Мингю, ободряюще похлопывая парня по колену. – Но, боюсь, с такой политикой ты умрешь в одиночестве. В нашей академии только глухой не знает, кто такой Чон Чонгук. Я уже молчу о том, что о тебе не мечтает лишь дурак.

– А, может, мне и нужен такой дурак? – с вызовом глядя на Мингю, интересуется Чонгук, на что вампир сразу примирительно вскидывает ладони вверх, не желая ввязываться в бессмысленный спор.

– Тогда мне остается только пожелать тебе удачи. Я лично пожму ему руку, если однажды ты сможешь найти такого.

🍎

К середине учебного дня голова Чонгука раскалывается от боли настолько сильно, что он решает сбежать с занятий, скрываясь от гула толпы. Вампир петляет среди коридоров, уходя все дальше и дальше от своего крыла, особо не задумываясь о том, куда его несут ноги. Чон никогда не бывал в этой части замка, а потому замирает, слыша переливы тягучей лиричной мелодии, от которой приятно щемит в груди, возвращая мыслями в далекое детство к чувству безграничной свободы и счастья. Она очаровывает, манит и успокаивает пульсирующую в висках боль.

Все остальные звуки будто перестают существовать, а краски меркнут. Как завороженный, он следует за музыкой, практически наощупь ищет ее источник, пока, наконец, не останавливается перед неприметной обшарпанной дверью, единственной преградой между ним и безымянным композитором, чья игра, безусловно, заслуживает восхищения.

Чонгук замирает в нерешительности всего на мгновение, практически не дышит, а после осторожно поворачивает ручку, проникая внутрь. Комната, расположенная в башне, выглядит довольно светлой и уютной. Панорамные окна, выходящие на лес, открывают изумительный вид на изумрудные деревья. Деревянные панели на стенах вместо бездушной краски украшают огромные картины безымянного художника, начищенный до блеска паркет блистает в лучах выглянувшего солнца. Чон отмечает еще не зажженный камин, напротив которого располагаются диван с парой кресел, небольшой столик, глобус, кучу растений в горшках, расставленных тут и там, стулья, сваленные друг на друга грудой в дальнем углу, и главное сокровище у окна – блестящий черный рояль с музыкантом, чью спину лицезреет сейчас Чонгук.

Благодаря высоким потолкам, здесь создается идеальная акустика, а потому мелодия раскрывается еще ярче, громче, наполняя все естество гостя необъяснимым умиротворением, гоня прочь раздражение и дискомфорт. Чон не знает, виной ли тому упоительная композиция или ее исполнитель, но сердце в груди начинает биться быстрее, заставляя задыхаться от восторга. Он осторожно, словно воришка, крадется в глубину комнаты, незамеченный музыкантом, и, пользуясь своим положением, изучает незнакомца, пытаясь найти хоть какое-то оправдание тому, что у него перехватывает дыхание по какой-то иной причине, кроме, очевидно, захватывающей красоты юноши.

Мягкие волны темно-каштановых волос, что игривыми завитками спадают на глаза с невозможно длинными ресницами, прямой широкий нос, выразительная линия скул, челюсти и удивительные по форме слегка пухловатые губы с ассиметрично-широкой верхней, капризно нависающей над нижней. Красота, граничащая с нелепостью, но настолько притягательная и очаровательная, что невозможно отвести взгляда. Она уникальна, неповторима, и в этом и заключается ее превосходство над замыленными стандартами красоты. Высокий и худощавый, юноша кажется невероятно хрупким в своей безразмерной белоснежной хлопковой рубашке с подчеркивающим фигуру с узкой талией песочным жилетом. Чонгук бросает короткий взгляд на его руки и тяжело сглатывает, отмечая длинные тонкие изящные пальцы с аккуратной формой ногтей.

Когда музыка резко замолкает, он словно приходит в себя, пробуждаясь от долгого, но безумно приятного сна, ощущая, как бегут мурашки по коже из-за воцарившейся тишины. Чон вскидывает голову, сталкиваясь с полночно-синими глазами незнакомца и чувствует, как земля уходит из-под ног, а сердце пропускает удар. Этот юноша прекрасен, по-настоящему прекрасен. Чонгук никогда не встречал никого красивее раньше. Он попросту теряет дар речи, пока музыкант задумчиво склоняет голову набок и с бесстрастным выражением лица беззастенчиво изучает незваного гостя, не предпринимая попыток завязать разговор.

– Я не видел тебя раньше в этом крыле, – и когда вампир наконец-то нарушает неловкую тишину, сердце Чона второй раз за сегодняшний день сбивается с ритма. Его голос, низкий, густой, мягкий, кажется, задевает внутри Чонгука невидимые струны, касается будто самой души, поднимая дыбом волоски на коже. Он обволакивает, околдовывает, заставляя хотеть слушать его снова и снова. Чон пропадает в нем с головой, сраженный наповал, очарованный впервые в своей жизни настолько сильно, что этому чувству не хочется сопротивляться.

– Я с факультета юриспруденции, – наконец, находит в себе силы, чтобы заговорить, Чонгук, чувствуя себя глупым юнцом рядом с музыкантом. – Мое имя Чон Чонгук, – юноша представляется, надеясь на вполне ожидаемую реакцию, которая разрушит магию их встречи, но незнакомец и тут удивляет его. Он слегка вскидывает подбородок, приподнимая уголки губ в усмешке, но никак не комментирует сказанное, а потому брюнет продолжает: – Из-за шумихи вокруг моего имени в последнее время мне нужно было уединиться, сбежать от всей суматохи, и я немного заблудился, – парень разводит руки в стороны, словно говоря «и вот, я здесь».

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве тебя не будут ругать за то, что ты прогуливаешь занятия? – с издевкой тянет музыкант, который не выглядит удивленным и не показывает своим видом, что история Чонгука хотя бы на секунду заинтересовала его. Он небрежным движением руки перелистывает страницу в нотной тетради, и Гук, как завороженный, ловит каждый жест незнакомца, хмуря брови.

– Я достаточно богат, чтобы позволить себе сбегать с занятий, когда захочу, – Чон искренне не понимает, почему этот парень не строит ему глазок и не вздыхает восторженно при упоминании денег. Наоборот, он заметно мрачнеет и, кажется, выглядит крайне разочарованным.

– А, так ты из этих богатых избалованных детей, которые считают, что деньги решают все, – Чонгук, ошарашенный таким неприкрытым оскорблением и, безусловно, задетый, в возмущении открывает рот, однако из него, увы, не вылетает ни слова. Этот парень, такой загадочный, красивый и притягательный, не просто не узнает, кто перед ним находится, но еще и имеет наглость высмеивать ему подобных. – Мне всегда было интересно, – незнакомец хитро щурит свои глаза с лисьим разрезом и растягивает губы в улыбке, кажется, еще больше очаровывая и без того сраженного чужой харизмой Чона, – это богатство приносит таким, как ты, счастье?

Чонгук ощущает себя рядом с ним провинившимся мальчишкой, которого порицают за очередную проказу. И он, хлыщ в дорогих одеждах, что сейчас стоит перед парнем, чей наряд, пусть идеально выглаженный и вычищенный, при более тщательном рассмотрении выглядит далеко не новым, позволяет подобное поведение, теряя дар речи перед обескураживающей прямолинейностью, на которую сам, к несчастью, не был способен.

– Нет, – честно отвечает Чон, смело встречая ставший заинтересованным взгляд, отдаваясь на волю чужому суду.

– Почему? – музыкант разворачивается к нему всем корпусом, и Чонгук позволяет себе вольность сделать шаг вперед, выходя из полумрака своего укрытия.

– Потому что за них нельзя купить любовь, – просто отвечает он, внешне оставаясь невозмутимым, но чувствуя, с какой силой бьется сердце в груди от волнения, разбиваясь о ребра. Чон заинтригован этим незнакомцем настолько, что принимает чужие правила игры, надеясь понять ход его мыслей.

– Многие с тобой не согласились бы, – уже более мягко замечает музыкант, на что брюнет лишь равнодушно пожимает плечами. Он уже давно смирился с тем, что никто из аристократов не разделяет его глупых романтичных порывов, продиктованных чувствами, а не холодным расчётом.

– Ты не сказал мне свое имя, – решает сменить тему Чонгук, и незнакомец, словно в укор, также пожимает плечами, копируя чужой жест.

– Ну, оно не имеет какого-либо веса в твоем обществе, – намеренно делая акцент на предпоследнем слове, отвечает юноша. – Так что я не считаю нужным представляться.

– Грубо, – слова задевают Чона за живое. Этот парень цепляет его настолько сильно, что вампир обещает себе добиться заветного имени любой ценой. Это уже не просто личный интерес, а настоящий вызов, заставляющий все внутри Гука в предвкушении клокотать от нетерпения вперемешку с приятным раздражением.

– С тобой никогда не говорили подобным образом, Чон Чонгук? – безымянная бестия, никак иначе, вновь вызывающе вскидывает подбородок и кривит губы в усмешке, упиваясь негодованием парня и наслаждаясь происходящим.

– Нет, – никто и никогда, оттого и интерес в нем к музыканту растет в геометрической прогрессии. Чонгук будто чувствует, что за напускной заносчивостью, острыми шипами из язвительных комментариев и насмешек, защитным механизмом, скрывается кто-то очень близкий ему по духу, ранимый и чувствительный, чуткий и отзывчивый. И он никогда в жизни не простит себе, если сбежит прямо сейчас, пойдя на поводу у чужой грубости.

– Значит, я буду первым, – незнакомец улыбается Чону ослепительно ярко, и эта улыбка словно преображает и без того прекрасное лицо, заставляя внутренности вампира сжаться от восторга. – Ты играешь?

– Что? – Чонгука словно бьют под дых, потому что он не помнит ровным счетом ничего из сказанного музыкантом. Брюнет ослеплен, околдован и окончательно сбит с толку.

– На рояле, – как дурачку поясняет юноша, наслаждаясь чужим смущением.

– А, – Чон ощущает себя полным кретином, сгорая от стыда под снисходительным мягким взглядом, что лучится притягательным теплом. Ох, если бы он только мог согреваться им вечно. – Нет.

– Побуду для разнообразия вежливым, так и быть, – незнакомец дарит ему еще одну улыбку, и Чонгук готов поклясться, что это одна из самых прекрасных вещей в мире. – Хочешь научиться?

– Только если ты не столкнешь меня со стула, – вредности ради сопротивляется Чон. Но, будем откровенны, он рискнул бы даже в том случае, если бы его столкнули с довольно узкой скамьи, слишком маленькой для двоих, следует заметить. Впрочем, все это теряет смысл, когда они с музыкантом соприкасаются телами от плеча до бедра, делясь общим теплом и посылая приятные обжигающе-острые импульсы по позвоночнику вниз.

– Я груб, но я не настолько жесток, Чон Чонгук.

– Зови меня просто Чонгук, – просит вампир, одурманенный тонким сладким ароматом, исходящим от кожи незнакомца.

– Чонгук, – пробует на языке чужое имя тот, а у Чона мурашки по коже ползут от того, насколько приятно оно звучит из его уст. – Хорошо, – Чонгук честно пытается перевести взгляд на рояль, но проигрывает в этой схватке самому себе, продолжая разглядывать лицо незнакомца, отмечая крошечную родинку на кончике носа, такую же, как у брюнета под губой, словно всевышний оставил на месте следа свой поцелуй. Чону до бога, конечно, далеко, но он бы с огромным удовольствием сделал то же самое.

Эта тяга его пугает немного и озадачивает. Вампир и раньше встречал красивых ламий, заводил скоротечные романы без интимной близости и разбивал сердца, но ни один из первородных не идет ни в какое сравнение с этим парнем, лишенным жеманства и притворства. Он не юлит, не лицемерит и не лебезит, открыто выражая свою точку зрения и покоряя харизмой, а потому подобная очаровательная непосредственность, безусловно, подкупает.

Отчего-то хочется его узнать, довериться и разделить все чувства что терзают долгие годы, не находя выхода. Эта мысль становится для Чонгука озарением, и брюнет не сдерживает удивленного вздоха, стоит чужим пальцам коснуться руки. Такие холодные, но такие обжигающие, будто языки пламени, от них все тело наполняется легкостью и беспричинным теплом.

– Разве происходящее не кажется тебе странным? – невольно срывается с губ Чона. – Ты ведь не знаешь меня.

– Не знаю, – соглашается музыкант, – поэтому и задаю наводящие вопросы, – он осторожно кладет чужие руки на холодные клавиши и помогает занять им правильное положение.

– Что ты хочешь знать? – лично Чонгук многое. Но его лишают даже самого элементарного: имени.

– Почему ты сбежал? Разве аристократы не любят внимание и славу? – губы вампира трогает невеселая улыбка, когда перед глазами на миг всплывает воспоминание сегодняшнего утра. Его имя у всех на устах благодаря успешной сделке отца. Ему высказывают уважение, с ним хотят сблизиться, полагая вполне недвусмысленно уединиться вдали от остальных. Но никто из них даже не знает о том, какое у Чона любимое блюдо или время года. Кому вообще нужны такие формальности, когда на кон поставлены миллионы?

– Я не люблю, – просто отвечает Чонгук, и он не верит своим ушам, когда слышит вопрос, который никто не удосуживался задать.

– А что любишь ты? – вампир заглядывает в чужие глаза в поисках подвоха, полагая, что над ним снова шутят, издеваются более изощренно, нежели прежде, но видит там лишь неподдельный интерес.

– Покой, – все, что произносит Чон, не способный на большее сейчас.

– И ты пришел за ним сюда? – если честно, он и сам не знает, почему пришел именно сюда. Его привела мелодия, которую играл загадочный незнакомец, интерес к которому продолжает расти с каждой минутой только сильнее.

– Я пришел на зов музыки, – Чонгук не знает, почему говорит ему правду. Просто сейчас это кажется единственно верным решением.

– Это твой покой? – брюнет не знает и, вероятно, даже себе не готов признаться в том, что конкретно в данный момент он ощущает странное умиротворение, забывая обо всех тревогах, что остались по ту сторону двери.

– Нет, но то, что ты играл, его олицетворяло, – Чонгук старается передать как можно точнее свою мысль в надежде, что ее не расценят в негативном ключе или в качестве посягновения в личное пространство.

– Я сочинил эту мелодию сам, – после продолжительного молчания признается незнакомец, отводя взгляд.

– И что она означает для тебя? – Чонгук ощущает странную пустоту, когда музыкант отворачивается, больше не глядя ему в глаза.

– Так звучит одиночество, Чонгук, – он произносит это бесстрастным голосом, но у Чона внутри все будто сжимается на один короткий миг, а после взрывается мириадами звезд, когда шатен прикасается к клавишам, возобновляя игру. Чонгук одергивает свои руки, словно боясь обжечься, и словно завороженный наблюдает за тем, как из-под длинных изящных пальцев слетают невероятно прекрасные звуки.

– Если ты позволишь, я бы хотел разделить это чувство с тобой, – Чон не знает, что толкает его на столь странное предложение, но от него на душе становится удивительно легко, когда незнакомец соглашается:

– Только если ты пообещаешь, что я не пожалею об этом, – брюнет не сдерживает улыбки, когда видит улыбку в ответ, такую яркую, ослепительную, очаровательную.

– Обещаю, – и больше они не говорят друг другу ни слова. Чонгук не решается нарушить их хрупкую уютную тишину, полностью очарованный музыкой и исполнителем, напрочь забывая обо всех тревогах, которые ожидают снаружи. Потому и совсем не хочется уходить из комнаты, ставшей островком безопасности, спустя каких-то пару часов, пролетевших как одно мгновение.

– Меня зовут Тэхён. Ким Тэхён, – настигает Чона у двери заветное признание, и он, стоя к музыканту спиной, не может сдержать глупой счастливой улыбки, а после уходит навстречу суровой реальности.

Но даже она не способна стереть из памяти солнечного юношу с глазами цвета ночного неба, чей образ остаётся в памяти до самого утра, вселяя в Гука, который провел ночь без сна, чувство эйфории.

🍎

Чонгук провожает хмурым взглядом первые рассветные лучи, нежно-розовые, с золотыми бликами, которые пробиваются сквозь мрачный серый горизонт, и отворачивается от окна, прогоняя от себя дурман воспоминаний и с отвращением рассматривая черноту собственной комнаты, холодной и пустой.

Такой же, как и вся жизнь Чона после того ужасного дня, когда его личное солнце угасло навсегда.