Горькая правда.
Music: someday ill get it
— Скарлетт, послушай, — начал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело. — Ты не понимаешь. Этот ублюдок... он...
— Ой, да ладно тебе, герой-любовник, — хрипло перебил Нори, сплюнув кровь. Его ухмылка была жалкой, но в глазах горел злобный огонек. — Решил поиграть в мстителя? Как трогательно. Только вот методы у тебя такие же грязные, как и у всех Кастильо.
Я стиснул зубы, стараясь не обращать на него внимания. Мой взгляд был прикован к Скарлетт. Она стояла неподвижно, как статуя, ее глаза были широко распахнуты и смотрели прямо на меня. В них было столько боли, столько непонимания... словно она пыталась разглядеть во мне того человека, которого знала, и не могла его найти.
— Скар, я сделал это ради тебя, — продолжил я, чувствуя отчаяние. — Он пытался тебя убить. Он сжег твою мастерскую. Он издевался над тобой. Я не мог просто оставить это так.
— Оправдываешься, Том? — снова встрял Нори, противно харкаясь кровью.— Перед кем? Перед этой наивной овечкой? Она все равно тебе не поверит. Она уже видит, какой ты на самом деле. Такой же, как и её "папочка"
Ярость вспыхнула во мне с новой силой. Я хотел заткнуть ему рот, но сдержался, не отводя взгляда от Скарлетт. Она все еще стояла, не двигаясь, ее глаза по-прежнему были устремлены на меня. Ее молчание было оглушительнее любых криков.
— Это не так, Скарлетт, — повторил я, мой голос дрожал. — Я не такой, как он. Я никогда бы тебе не причинил вреда. Я просто... я хотел защитить тебя. Так, как умею.
Голос Скарлетт прозвучал тихо, но в каждом слове чувствовалась ледяная сталь.
— Защитить? Вот так ты меня защищаешь, Том? — ее взгляд скользнул на Нори, затем снова вернулся к моим глазам, полным боли и упрека. — Ты превратился в чудовище. В того, кого я ненавижу больше всего на свете.
Каждое ее слово вонзалось в меня, как нож. Я видел, как в ее глазах гаснет тот слабый огонек доверия, который едва успел зажечься.
— Ты говорил, что не такой, как Маршелл, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала горечь. — Ты говорил, что никогда не причинишь мне вреда. Но что это, Том? Что это за кровь на твоих руках? Что это за пыточная камера?
— Это не пытки, Скарлетт! — попытался оправдаться я, делая шаг к ней. — Это возмездие! Он должен заплатить за все, что сделал!
— Возмездие? — усмехнулась она, и в ее смехе не было ничего, кроме презрения. — Ты думаешь, это вернет моих родителей? Ты думаешь, это залечит мои раны? Ты просто... ты просто выпустил своего внутреннего зверя. И он такой же отвратительный, как и все остальные здесь.
— Нет, Скар! Ты не понимаешь! — я попытался дотянуться до нее, но она отшатнулась.
— Я понимаю все, Том. Я понимаю, что ты лгал мне. Ты скрывал это. Ты делал это за моей спиной. И ты думаешь, после этого я смогу тебе доверять?
Ее глаза наполнились слезами, но в них не было слабости. Только гнев и решимость.
— Я ухожу, Том. Я не могу здесь больше оставаться. Не с тобой. Не с ним. Ни с кем из вас.
Развернувшись, она быстро пошла к выходу из подвала. Я бросился за ней, пытаясь остановить.
— Скарлетт, подожди! Пожалуйста! Дай мне все объяснить!
Я бежал за ней по коридору. Наверху, в холле, появились Билл и Густав, встревоженные шумом.
— Том? Что происходит? Что с ней? — крикнул Билл, пытаясь преградить мне путь.
— Уйди! Не мешай! — рявкнул я, отталкивая его в сторону. Густав попытался схватить меня за руку, но я резко вырвался, не сводя глаз со Скарлетт, которая уже поднималась по лестнице.
— Том, стой! Что ты наделал?! — крикнул Густав, но я проигнорировал его.
Я несся за Скарлетт по лестнице, умоляя остановиться, но она не слушала. Она уже была в коридоре второго этажа, направляясь к своей комнате.
— Скарлетт!
Я почти догнал ее, когда она ворвалась в свою комнату и захлопнула дверь прямо перед моим носом. Я услышал щелчок замка.
— Скарлетт! Открой! Пожалуйста! — я колотил в дверь, чувствуя, как отчаяние сжимает мне горло.
За дверью послышались приглушенные голоса Билла и Густава, пытавшихся выяснить, что случилось. Но мой мир сузился до этой закрытой двери. За ней была Скарлетт, и она отрезала меня от себя. И я знал, что за этой дверью она снова одна, в своей боли и своем гневе. И виноват в этом был я.
Я опустился на пол возле ее двери, прислонившись лбом к холодной деревянной поверхности. Тишина за ней давила сильнее любых криков. Я знал, что она сейчас чувствует. Предательство. Боль. Ярость. Все то, что я сам когда-то испытывал.
Боже, как же больно. Видеть ее такой... отстраненной. Словно я разбил что-то очень хрупкое, что уже не склеить. А ведь я всего лишь хотел защитить. Глупец. Всегда все делаю неправильно. Эта чертова ревность... она меня погубит. Как и ее. Если я не смогу ее вернуть... если она уйдет... нет, я не позволю. Я не переживу этого снова.
Ее слова... "Ты превратился в чудовище". Это как удар под дых. Неужели она действительно так думает? Неужели я настолько ослеплен яростью, что потерял себя? Нет. Я не чудовище. Я просто... я люблю ее слишком сильно. До безумия. И эта любовь иногда толкает меня на ужасные поступки.
Нори... этот слизняк. Он заслужил это. Каждое слово, каждое издевательство... он наслаждался ее болью. Я видел это. Я чувствовал это. И я не мог оставаться в стороне. Я должен был что-то сделать. Должен был показать ему, что она не одна. Что за нее есть кому заступиться.
Но я все испортил. Снова. Мои методы... они всегда были неправильными. Слишком жестокими. Слишком... моими.
Она сказала, что уйдет. Нет. Она не уйдет. Я не позволю. Я найду способ все исправить. Я заставлю ее понять. Я докажу ей, что моя любовь настоящая. Что я не хочу причинять ей боль. Никогда.
Я буду сидеть здесь столько, сколько потребуется. Пока она не откроет дверь. Пока не позволит мне снова увидеть ее глаза. Даже если в них будет ненависть. Я выдержу. Я заслужил это.
Только бы она не ушла. Только бы не оставила меня одного в этой чертовой тьме. Она — мой свет. Мой воздух. Моя жизнь. И я не могу ее потерять. Снова.
— Помнишь тот день? — начал я тихо, обращаясь скорее к двери, чем к ней. — Когда ты еще была в мастерской... и этот Нори... он крутился вокруг тебя, а я... я сходил с ума от ревности. Я пошел в спортзал, выбивать из себя эту злость. Дурак. Надо было быть рядом.
Я замолчал, ком подступил к горлу. В памяти всплыла картина: я колочу грушу, представляя на ее месте Нори, а внутри все сжимается от мысли, что он рядом с ней, смеется с ней.
— И тут прибежал Билл, запыхавшийся... — продолжил я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Он сказал... сказал, что ты в больнице. Что пожар...
Я зажмурил глаза, пытаясь отогнать эту картину: дым, крики, Билл, говорящий дрожащим голосом, что тебя едва успели вытащить.
— Я... я не помню, как доехал до больницы, Скарлетт. Все плыло перед глазами. А потом... я увидел тебя. Ты лежала... такая маленькая... такая хрупкая... вся в бинтах. И я... я думал, что потерял тебя. Навсегда.
Я сглотнул, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Я отчаянно пытался сдержать их, не дать им вырваться наружу. Не сейчас. Не перед этой проклятой дверью.
— Тогда... тогда я понял, что ты значишь для меня, Скарлетт. Что я готов на все, лишь бы ты была жива. Лишь бы ты улыбалась. И когда я увидел те сообщения от Нори... когда я понял, что это он... что он пытался тебя убить... во мне что-то сломалось. Я не мог просто отпустить это. Я хотел... я хотел защитить тебя. По-своему. Глупо, наверное. Жестоко. Но я... я не мог иначе. Мысль о том, что он может снова причинить тебе боль... она меня убивала.
Я замолчал, чувствуя, как по щекам все-таки предательски катятся слезы. Я быстро вытер их тыльной стороной ладони, стараясь не издавать ни звука.
— Прости меня, Скарлетт, — прошептал я, мой голос сорвался. — Прости за то, что причинил тебе боль. Прости за то, что не смог стать тем, кем ты меня видела. Я просто... я просто очень сильно тебя люблю. И боялся тебя потерять. Снова.
— Том?
Я замираю.Передо мной — Лео.Маленький, сонный, но уже с подозрением в глазах. Стоит в пижаме, босиком, потирает глаза.
— Что... происходит? — он хрипло тянет, улавливая, что что-то серьёзное. — Где Скар? Почему ты весь в крови?
Я вытер слёзы тыльной стороной руки. И стараясь улыбаться ответил:
—Всё в порядке. Я провинился перед Скар за что и заслуженно сижу здесь.
— Ты любишь её? —спрашивает он.
— Больше, чем свою чёртову жизнь.
Он долго молчит. Смотрит на меня, как будто видит насквозь.
— Ты не слабак, Том. Но ты идиот.
Я криво усмехаюсь.
— Согласен.
— Ты знаешь, что она начала заикаться после того вечера?
Я поворачиваюсь к нему. Лео говорит медленно. Не как ребёнок. Как будто он видел и пережил в жизни куда больше, чем должен был.
— После того как убили родителей. Она держала меня за собой, всё лицо было в слезах, но она не проронила ни слова. Только закрыла мне глаза... и всё. С тех пор она как будто выключила себя.
Я опускаю глаза. Ком в горле.
— Потом она научилась улыбаться. Передо мной. Перед остальными. Стала сильной, колючей. Как будто, если будет колоться — никто не подойдёт слишком близко и не ранит. Но ты... ты подошёл. И она, чёрт возьми, тебя подпустила.
Он делает паузу. И продолжает:
— Ты её пугаешь, Том. Не потому что страшный. А потому что в тебе — всё то, чего она боится в себе. Ты держишь в себе зверя, и она это видит. Она всегда боялась, что тоже станет такой.
—Так ты слышал всё, малой?—Ухмылнулся я, смотря в потолок.
— К сожалению.
Она боится себя рядом с тобой. Потому что рядом с тобой она не контролирует ни голову, ни сердце, ни... ни прошлое. А теперь ещё и ты это прошлое оживил.
Я сглатываю.
— Я хотел её спасти.
— Она не просила быть спасённой, Том. Она хотела, чтобы её слышали. А ты молчал. Ты мог рассказать. Мог взять за руку. А ты держал всё в себе, думая, что так правильнее.
Он замолкает. Потом встаёт. Смотрит на меня сверху вниз, но не с презрением — с усталостью.
— Если хочешь, чтобы она осталась — иди и не ври. Ни себе. Ни ей. Ни мне. Потому что я больше не хочу смотреть, как она умирает, даже если дышит.
— а что насчёт тебя? ты заперся в своей комнате как девчонка и начал упрекать её в её же защите.
Лео сморщил свой маленький носик, и отвёл взгляд в сторону.
Он замирает в дверях. Оборачивается. И впервые его глаза не по-детски чистые. А взрослые. Почти пугающе взрослые.
— Я и не лучше. — спокойно отвечает он. — Я просто — младше. У меня было право на обиду. Я не знал, как иначе справиться.
Он делает шаг назад ко мне. Его голос становится тише:
— Но я понял, что в ней — единственное, что у меня было всё это время. Она не должна была защищать меня — она сама была ребёнком. Но защищала. Лгала, молчала, глотала всё, лишь бы я не узнал правду и остался хоть чуть-чуть счастливым.
Я смотрю на него, сжав челюсть. А он, чёрт побери, говорит:
— А у тебя не было на это права. Ты взрослый. Ты знал, что больно — и всё равно выбрал молчать.
Тяжесть слов бьёт в грудь. Я отвожу взгляд. Не потому что не согласен. А потому что слишком точно.
— Ты хочешь знать, как вернуть её? — спрашивает он. — Начни с правды. Она не простит. Сначала. Но она хотя бы поверит, что ты на её стороне. И тогда, может быть... не уйдёт.
Он больше ничего не говорит. Просто кивает и уходит, оставляя дверь открытой.
Почему никто не говорил что дети такие умные? Или это мы взрослые просто усложняем всё делая только хуже?
Ответа я таки не узнал ведь закрытая дверь сзади меня открылась.