Твоя?
Music: Tom Rosenthal - It's ok
Громкий крик разорвал тишину.
— Я сказал: впустить его!— голос Тома гремел где-то совсем рядом. — Он её брат, мать вашу, дайте ему хотя бы увидеть её!
— У нас строгий протокол, — холодно отвечал кто-то, судя по голосу — врач или охрана. — Ребёнок не может находиться в палате в таком состоянии пациентки.
— Тогда пусть хотя бы я зайду! — почти зарычал Том. — Вы издеваетесь? Я вашу больницу снесу к чертям собачьим если не впустите!
С этими словами раздался глухой стук, будто кто-то толкнул дверь плечом.
Маршел, сдерживая его, бросил:
— Остынь, Том. Не сейчас. Доктора знают, что делают.
Эти крики пробили сквозь мою дрему, как иглы. Я зашевелилась, чувствуя, как простынь будто прилипла к коже. Спина — будто полыхнула.
Чёрт.
Я не чувствую спину... Нет, я её слишком хорошо чувствую.
Дышать стало тяжело. Где-то в глубине вспыхнул страх: что, если это ожоги? Насколько серьёзные?
Где-то внизу живота подскочил панический узел. Я зажмурилась, сдерживая рыдания, но в глазах защипало — тёплые слёзы скатились по щекам, впитываясь в подушку.
— Мама... — прошептала я неосознанно, хотя знала, что её уже нет.
Пальцы нащупали пульт у изголовья. Я сжала кнопку вызова так сильно, будто от неё зависела жизнь.
Боль усиливалась.
Она будто жила во мне. Прожигала всё изнутри. Мне казалось, кожа на спине вспухла и покрыта волдырями. Я даже не могла понять, где сильнее — ближе к пояснице или выше. Всё слилось в один огненный ком.
Где-то за дверью вновь раздался голос Тома:
— Скарлетт! Эй! Слышишь меня?
Я сжалась. Он здесь. И Лео, он...
— Пусти меня к ней! Она там одна, ей больно, она проснулась! — Крик Лео прорвался сквозь дверь.
Я застонала. Глухо. Тихо. Но мне показалось — этот звук разнёсся эхом по всей палате.
Не могу больше лежать.
Я с трудом приподнялась, опираясь на локоть. Простынь болезненно потянула кожу — и тут я резко села. Резкая вспышка боли ударила в спину, как ток. Я вскрикнула и чуть не упала обратно, но сжала зубы. Боль резала, клоками вырывая дыхание.
Глаза наполнились слезами. Я сжала кнопку вызова так, что костяшки побелели.
Через секунду распахнулась дверь — в палату вбежали две медсестры. За ними — охрана. Я едва удержалась на ногах, сгорбившись от боли.
— Господи, не вставайте! Ложитесь обратно! — одна из медсестёр подбежала ко мне, пытаясь удержать.
В этот момент я подняла глаза — и встретилась с его взглядом.
Лео.
Маленький, испуганный. Стоял в дверном проёме, вцепившись в руку Тома. Его глаза дрожали, как и губы. Он выглядел таким растерянным... таким чужим здесь.
— Ска... Скарлетт... — прошептал он почти неслышно.
Но Том аккуратно прикрыл ему глаза рукой и прижал к себе, обняв за плечи.
— Не смотри, малыш. Всё будет хорошо... — его голос звучал тихо, успокаивающе, но лицо было жёстким. — Она поправится. Только не смотри, ладно?
Я чуть привстала, несмотря на руки медсестёр, и прошептала, задыхаясь от боли:
— Том, следи за ним прошу тебя.
Он попытался вырваться из рук Тома, но тот крепко держал его, отводя назад в коридор.
И дверь захлопнулась, оставляя меня наедине с болью, каплями пота и горькими слезами на лице.
— Дверь, пожалуйста, закройте, — резко скомандовала одна из медсестёр, кивнув охране.
Та кивнула и плотно захлопнула дверь, отрезав меня от коридора — от испуганного взгляда Лео, от Тома... от всего, что хоть как-то могло отвлечь от боли. Теперь остались только я и этот ад.
— Потерпите немного, — сказала вторая медсестра, подходя с лотком, на котором лежали бинты, антисептики и ножницы. — Мы должны обработать ожоги. Это ненадолго, Скарлетт. Потерпите.
Они подхватили меня под руки, осторожно помогая усесться на кровать. Я пыталась держаться, но спина горела, будто её залили кислотой. Каждое движение было пыткой.
— Сейчас разрежем, не трогайте руками, — предупредила медсестра, поднимая ножницы.
И в следующий момент холодное лезвие коснулось моей кожи, разрезая ткань больничного халата. Я слышала, как он рвётся — как треск ткани сливается с моим судорожным дыханием.
Когда ткань расступилась и холод коснулся обожжённой кожи, я взвыла от боли.
— Нет! Пожалуйста!— я закричала, дернувшись, но руки медсестёр были крепкими. — НЕ ТРОГАЙТЕ! ПОЖАЛУЙСТА, ХВАТИТ! БОЛЬНО!
Слёзы полились по щекам, горячие, липкие, беспомощные. Я хваталась за край простыни, ногти впивались в неё, будто это могло спасти меня.
— Прекратите! Прекрати... те... — голос сорвался в хрип. — Мне... мне больно... так больно...
— Прости, милая, но мы обязаны. Мы очень аккуратно, слышишь? Всё будет хорошо, — шептала одна из них, пока вторая аккуратно снимала старые бинты. Но от этого не становилось легче.
Боль была настолько невыносимой, что я хотела вырваться, разбить всё вокруг, убежать хоть куда-нибудь, только бы не чувствовать этого.
POV Tom:
— НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЁ! — завизжал Лео, когда из-за двери донеслись душераздирающие крики Скарлетт.
Я почувствовал, как у меня внутри всё сжалось. Чёрт...
— Пожалуйста... Ей больно... ЕЙ БОЛЬНО! — слёзы катились по его щекам, а он со всей силы дёргал мою руку, пытаясь вырваться. — ПОМОГИ ЕЙ, ТОМ! ПОМОГИ! — рыдания срывали его голос, маленькое тело дрожало в моих объятиях.
Я крепче прижал его к себе, обхватив обеими руками, и заглянул в его лицо — всё опухшее от слёз, глаза распухшие и безумно испуганные. Он смотрел на меня, как на последнюю надежду.
— Лео... — выдохнул я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня всё полыхало от бессилия и ярости. — Послушай меня. Если ты сейчас начнёшь паниковать, если начнётся приступ...
Он закашлялся.
Чёрт.
— Слушай, малыш, послушай меня, — я опустился перед ним на колени, глядя прямо в глаза, — я знаю, ты боишься. Я тоже. Мне тоже больно слышать, как она кричит. Я хочу туда не меньше тебя... Но если ты сейчас перестанешь дышать... ты ведь не хочешь, чтобы она волновалась ещё и за тебя, правда?
Он сжал губы, пытаясь взять себя в руки. Грудь ходила ходуном, кашель не проходил. Я достал из его кармана ингалятор и вложил в ладошку.
— Спокойно... вдохни. Вот так. Молодец.
Я гладил его по спине, пока он делал пару вдохов. Слёзы всё ещё текли по щекам, но дыхание стало ровнее.
— А теперь пообещай мне, что будешь дышать глубоко... что не навредишь себе. И тогда я... я сделаю всё, чтобы попасть к ней. Обещаю, Лео. Обещаю тебе.
Он кивнул, не в силах говорить. Только крепче прижался ко мне, вцепившись в ворот моей рубашки.
Я сжал челюсть. Мой взгляд поднялся на охрану, стоящую у двери, и я больше не сомневался — пусть даже силой, но я войду. Или кто-то откроет мне эту дверь, или я снесу её к чёрту.
— Простите, но вам нужно выйти, — твёрдо, но вежливо сказала одна из медсестёр, прижимая ладонь к моему плечу. — Это не для чужих глаз. Мы сами справимся.
Я медленно поднял на неё глаза.
— Я просто посмотрю, чтобы вы не делали ей больно, — холодно отрезал я, не повышая голос, но в нём не осталось ни капли терпения. — Она боится. И я не собираюсь стоять за дверью и слушать, как она кричит.
Медсестра замялась, переглянувшись с коллегой. Обе выглядели измученными — они уже слышали её крики и видели, что уговорить меня уйти будет невозможно.
— Только... пожалуйста, не вмешивайтесь, — выдохнула одна из них.
Я кивнул.
И вошёл.
Всё внутри оборвалось, когда я увидел её.
Скар сидела на краю кровати, голая по пояс, с разрезанным больничным халатом, волосы прилипли к мокрой от пота и слёз коже, плечи дрожали. Один из медиков бережно держал её за руку, а вторая наносила на спину лекарство. Из под бинтов сочилась прозрачная жидкость, кожа была багрово-красной, в волдырях.
— НЕ НАДО... НЕ НАДО, — всхлипывала она, пытаясь вывернуться, но руки были слабы, а боль — слишком сильной. — ПРОСТО НЕ ТРОГАЙТЕ...
— Всё хорошо... всё будет хорошо... — медсестра пыталась успокоить её, но её голос утопал в её рыданиях.
Я подошёл медленно.
— Скар... — мягко позвал я.
Она дёрнулась, услышав мой голос, резко оглянувшись через плечо.
— УХОДИ! — выкрикнула она, всхлипывая. — НЕ СМОТРИ... НЕ СМОТРИ НА МЕНЯ!
Я не послушал.
Опустился рядом на колени.
Увидел, как кожа на спине шипит от раствора — невыносимо болезненное зрелище. Её пальцы сжимали простынь до костей, а зубы впивались в губу.
— Позволь.— прошептал я. — Я просто... подую. Ничего лишнего.
Я наклонился ближе и начал дуть, стараясь не касаться её кожи, только лёгкое, прохладное дыхание — на ожоги, на открытые раны, на те места, где шипели мази. Она замерла, вздрагивая, всхлипывая, но уже не крича. Тело дрожало, а я продолжал — тише, ближе, аккуратнее, будто этим мог снять всю её боль.
Она хотела отстраниться, подняла руку, чтобы оттолкнуть меня, но рука дрогнула в воздухе и... бессильно опустилась.
— Пожалуйста... пожалуйста, дуй ещё, — выдохнула она, как ребёнок, рыдая ещё сильнее. — Очень... больно...
— Всё хорошо, Колы... — остановился на полуслове.
Нет. Не сейчас.
— Всё хорошо, Скар, я здесь.
Я продолжал дуть — мягко, сдержанно, будто именно воздух мог стать спасением, хотя бы на минуту. Скар дрожала. В какой-то момент она, вся скукожившись, прижала руки к груди, будто боясь, что я увижу лишнее. Её глаза метнулись в мою сторону, и я понял: она чувствует себя униженной. Слабой. Беззащитной.
Но мне было не до этого.
Не до того, чтобы смотреть на обнажённую грудь.
Я смотрел на её спину.
На эти ожоги.
На то, как медсестра поднимает пропитанный бинт, от которого тянется тонкая нитка сукровицы.
Как при каждом прикосновении она подрагивает, замирает, сдавливает пальцами ткань.
Я вглядывался в движения медиков. Запоминал. Как она обрабатывает левую сторону сначала, потому что там ожог глубже. Как быстро вытирает мазь, сменяя бинт на новый. Как двигается по часовой стрелке, будто боясь задеть нервные окончания.
Скар всхлипывала тихо, уткнувшись лбом в подушку.
Я всё продолжал дуть — чуть правее, ниже. Там, где кожа особенно яркая, словно обожжённое солнцем мясо.
Медсестра глянула на меня с удивлением, но ничего не сказала.
Просто продолжила.
Я запоминал каждый шаг.
— Ты сможешь помочь ей завтра, если будет такая же боль, — пробормотала она чуть позже, уже закрепляя последний бинт. — Это будет повторяться минимум неделю.
Я кивнул.
Я помогу.
Когда бинты были закончены, и Скар, прикрывшись одеялом, обессиленно опустилась обратно на подушку, я ещё раз дунул — последний раз.
Её тело дрогнуло.
И в этот момент она прошептала:
— Спасибо...
Голос сорвался. Он был тихий, будто стыдный. Но он прозвучал.
Я опустился рядом с кроватью на стул и смотрел на её дрожащее тело от рыданий и боли.
— Слушай, — начал я, стараясь говорить как можно тише, — ты же знаешь, что я полный ноль в бинтах. Но теперь... могу смело претендовать на медаль.
Скар чуть хрипло всхлипнула. Не то от боли, не то от моего тона. Она не смотрела на меня, глаза были полны слёз, но уголок губ чуть дрогнул.
— Смешно, Том, — прошептала она, — у меня спина горит, как ад, а ты...
— А я, как всегда, вовремя, да? — я подмигнул и продолжал дуть, медленно, почти не касаясь воздухом ожогов, — только не говори, что теперь ты хочешь, чтобы я тебя ещё и массажу научился делать. Хотя... если сильно попросишь...
— Заткнись, — слабо выдохнула она, — ты ужасен...
— Спасибо. Я стараюсь.
Я выдохнул, положив локти на край кровати и чуть наклонив голову.
— Помнишь, как ты ударила меня на первой нашей встрече?
Она всхлипнула, но в её голосе впервые за всё это время появилась хоть тень эмоции.
— Потому что ты самодовольный придурок.
— Вот. А теперь этот самодовольный придурок сидит тут и дует тебе на спину. Какой поворот, а?
Скар отвернулась от меня лицом в подушку, плечи чуть вздрагивали.
— Не смей реветь, — мягко сказал я, — ты же моя огненная стерва.Ты не плачешь.
— Я не реву, и я не твоя. — прошипела она, сжав зубы.
Но слёзы всё равно капали вниз, на простыню.
Я выдохнул.
— Знаешь, если ты мне позволишь — я останусь. Просто посижу. Поговорю с тобой.
Она не ответила, но и не выгнала.
—Зачем ты это делаешь?
—Делаю что? — в недоумении спросил я.
—Унижаешь меня, душишь, подставляешь, а потом приходишь каң в ни в чём не бывало и разговариваешь со мной будто ничего и не было.—Её голос был стальной как меч.
— Слушай, Колючка, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие, — я не собираюсь сейчас разбирать наши "прекрасные" отношения. Ты горишь заживо, и тебе больно. Если я могу хоть чем-то это облегчить, я это сделаю. Не жди от меня нежности и сочувствия. Просто заткнись и терпи.
Я снова подул на ее спину, на этот раз чуть сильнее. Она дернулась, но промолчала. Видимо, даже она понимала, что сейчас это лучше, чем ничего.
— Помоги мне сесть, — прохрипела она.
Я осторожно подхватил её под плечи, помогая принять сидячее положение, подложив под спину подушки. Даже это простое движение отозвалось тупой болью по всему телу. Она прикрыла глаза от боли.
Я снова начал дуть на её спину, моё дыхание было ровным и спокойным.
— Где Лео? — спросила она, стараясь отвлечься от боли.
— Он здесь, в больнице, — ответил я,не переставая дуть. — Все эти два дня.
— И что он делал? Где он был?
— Он... ждал, — глухо ответил.— Крис и Маршелл пытались уговорить его пойти домой, поесть, переодеться... но он ни в какую. Сидел в приемной, ждал, когда ты очнешься.
— А ты? Ты тоже был здесь?
Два чертовых дня. Два дня ада. Видеть, как Лео места себе не находит, как его трясет от каждого шороха, как он отказывается есть и спать, пока она не очнется... это было хуже любой пытки. Крис и Маршелл пытались меня вразумить, уговаривали поесть, хоть немного поспать, но как я мог? Как я мог думать о себе, когда этот маленький комок горя сидел, обхватив колени, и шептал ее имя каждые пять минут?
Я просто был рядом. Кормил Лео, когда он совсем обессиливал, укладывал спать, прижимая к себе, чувствуя его маленькое тельце, вздрагивающее во сне. Сам не ел, не пил, не спал. Просто сидел и ждал.
И вот она очнулась. Ее голос был слабым, но она говорила. Спрашивала о Лео. И я ответил. Сказал лишь часть правды. Не стал говорить, как сам едва сдерживался, чтобы не сорваться, не накричать на врачей, которые тянули время и паралельно загонял себя в тупик хотя чтобы она при открытии глаз спрашивала в первую очередь меня.
Ее вопрос застал меня врасплох. «А ты? Ты тоже был здесь?»
Я помедлил. Какой смысл рассказывать ей, как я провел эти двое суток? Она все равно не поймет. Она все равно будет смотреть на меня с презрением.
— Да, — глухо ответил я, не отрывая взгляда от ее спины. Просто был здесь. Больше ничего.
Но почему-то это «просто был здесь» значило для меня больше, чем я готов был признать даже самому себе.