Глава двенадцатая. Серые глаза.
Оливером легко было манипулировать, но даже он заметил, что в поместье творится что-то странное. Это «что-то» пока не сильно смущало художника, он все-таки получал большие деньги и вполне хорошо жил. Только вот первую неделю все люди, включая жильцов и персонал, были невероятно сонными, даже в середине дня, словно перестраивались с одного часового пояса на другой. Разве что Мишель выглядел бодрым — просто не зевал и не выглядел уставшим.
В первой половине дня несколько часов позировал Джеймс, во второй — Лора. Мишель делает подарок своим друзьям, приглашая художника их порисовать, так что себя рисовать он не просил. Он явно любил рукописные картины. И своих друзей.
— На сегодня все, — Оливер отложил кисти с чувством освобождения и прохрустел затекшей спиной, выгибаясь и вытягивая руки. — Продолжим завтра. Думаю, лицо и руки завершены, завтра приступим к одежде.
Джеймс тоже сделал небольшую разминочку и подошел ближе к картине, чтобы посмотреть на результат. Он ни разу не видел себя в зеркале. Да, парень часто наносил косметику, красил волосы, капал в глаза, носил цветные линзы, отбеливал зубы — все, чтобы отражаться в зеркале или на фотографиях, но это выглядело не так волшебно, как рисунок Оливера. Джима рисовали до этого, но не профессиональные художники, а любители или фанаты, чье виденье пропорций лица их любимого актера было основано на тех «не очень-то и живых» или сильно отредактированных кадрах.
— Это... это шок, — Джеймс, как ребенок, увидевший что-то волшебное, смотрел на портрет. И любовался он не своим идеально ровным и подходящим по всем стандартам красоты лицом, а мастерством художника, который смог выдержать индивидуальную стилистику и сломать воздушное пространство внутри полотна. — Это шок. Я в шоке.
— Тебе нравится?
— Да, безусловно! А у меня правда такой нос? — Джеймс сощурился и случайно тыкнул пальцем на холст, забывая, что краска еще не высохла. — Ой, прости, пожалуйста! Я забыл, что масло долго сохнет...
— Ничего страшного, — Оливер тонкой кисточкой подредактировал смазанную часть лица. — А что не так с носом?
— Да все нормально, так свет на него просто падает интересно...
Джеймс наносил грим, чтобы увидеть свое отражение, так что он прекрасно знал, как выглядит — это понятно. Красивое, вытянутое лицо, аккуратные скулы, угловатые губы, глаза то хитрые, то наивно-искренние. В первую встречу в лесу, когда наша компания устроила прогулку в лесу, глаза Джима были хитрыми, а когда он рассматривал свой портрет — искренними.
— Не знаю, как тебя благодарить.
— Мишель поблагодарит за тебя, — улыбнулся художник и замочил кисти в скипидаре. — Ну и запах... окна бы открыть, свежего воздуха пустить.
— Но здесь высокие потолки, вроде бы запах не такой уж и мучительный. Просто мы с Лорой часто болеем, меня вообще жуть как морозит, даже если на маленькую щелочку окно открыть!
— Да, я такой же... могу понять.
— В перерыв открой, за несколько часов точно выветрится. Или можешь сходить на улицу, только не за территорию поместья.
В целом, не понадобилось. Оливер даже удивился: электричества в доме не было, но вытяжка работала так хорошо, что едкий запах рассосался довольно быстро. Это была еще одна странность, на которую Оливер обратил внимание. Но пока что он просто выполнял свою работу и не совал нос в чужие дела.
Однако Джеймс и Лора, в отличие от молчаливого и серьезного Мишеля, были вовсе не против познакомится с художником поближе. Для них знакомство и временное сожительство с настоящим человеком, так еще и таким популярным(в вампирских кругах) было настоящей честью. Лорелея еле сдерживала свой фанатизм, она ведь писала статьи про Оливера в популярном журнале про моду, что, в целом, и повлияло на рост его популярности.
Получают ли знаменитые люди деньги, если по ним фанатеют вампиры? Однозначно, да. Они получают процент с краденых картин, но не прямым путем. Выигрышный лотерейный билет, выплаты от государства, повышение зарплаты — все это запланированные и согласованные с человеческим правительством события, через которые авторы обязательно получают деньги, особенно такие популярные, как Оливер Паркер. Художник пока что не получил свои выплаты, потому что несколько тысяч долларов тяжело назвать «символической премией от картинной галереи», но через несколько месяцев он получит телефонный звонок с радостной весточкой, что он совершенно случайным образом выиграл большие-пребольшие деньги. Возьмет деньги, значит вложит их в развитие бизнеса, и вот тогда можно будет постепенно переводить ему вампирские деньги на счет вместе с основной прибылью. Главное, не спутать таких людей с мошенниками, иначе есть риск смерти в нищите, если ответить отказом.
Так вот, близнецы. Они быстро перешли на ты, быстро отбросили сантименты и, конечно, быстро потеряли чувство такта. Не стеснялись ругаться при Оливере, сплетничать, даже иногда доставалось самому художнику.
— У тебя странная рубашка, — заметила Лора, сидя в кресле и позируя для портрета. — Тебе не очень идет.
— Мне особо нет дела, во что одеваться. Я просто рисую и все, не модничаю. Нарядился пару раз на ужин, но ты уже сама знаешь — в этой обуви я у алтаря стоял, остальные события в жизни поменять взгляд на одежду пока что не заставляли.
— Но ты ведь человек искусства! Тебе не может быть плевать на свой внешний вид.
— Мне все равно, во что одеваться, и я не люблю разговоры в стиле «кто во что одет».
— Я каждый день пишу о том, что во что одет, к твоему сведению.
— Это было не в оскорбление, просто это не моё...
— Тебе так кажется. Ну, смотри. Ты каждый день работаешь с цветом, с освещением, у тебя есть собственный стиль, хороший вкус, а ты говоришь, что все равно на одежду. Я понимаю, если какому-то леснику или уборщику все равно на свой внешний вид, но это ведь не про тебя. Люди, особенно мужчины, ошибочно думают, что мода — это излишество и бесполезная трата времени, хотя, на самом деле, это огромная часть мира, общества, да все вокруг крутится вокруг моды! Твоя прическа, твоя свадебная обувь, твоя одежда, которую ты выбираешь на ежедневную носку — все это прошло фильтрацию критики модной журналистики и модельеров. Ты даже не представляешь, насколько это масштабно, неужели у тебя даже маленького интереса нет к одежде?
Лора говорила без претензий, без нотки злости. Да, она была несогласна, но Оливер был интересным собеседником — одним из тех, с кем не страшно обменяться противоположными мнениями и не поругаться при этом. Она не унижала художника, не пыталась выставить его дураком, девушка просто делилась большой частью своей жизни, к которой относилась с трепетом. И Оливер это прекрасно понимал.
— Может, маленький интерес и есть, только я считаю, что одежда не может стоить тысячи, а то и сотни тысячи долларов. Это ведь все плата исключительно за бренд.
— Тут ты не прав... Нет, ты прав в том, что это плата за бренд, но неужели эта наценка несправедлива? Стал бы ты покупать картину Ван Гога за гроши? Якобы, за расходник материалов?
— Нет, само собой, я бы не стал.
— То же самое можно сказать про бренды. Имеет ли право Кристиан Диор продавать свои творения за большую цену, будучи известным во всем мире, сделав свои творениями «классикой», совершив «модную революцию» в Москве? Именно после его резонансного показа женщины в России открыли для себя настоящий стиль. Диор всю жизнь посвятил одежде. Подумать только, он был на войне, видел смерть... и все равно вернулся в Париж и продолжил свою работу. Сен Лорана вообще измучили на войне! Его демобилизовали из-за нервного срыва! После всех экзистенциальных мыслей он тоже продолжил работать, ставя моду, как искусство, на первое место. И до конца жизни пахал, как лошадь, без отдыха. Так вот, вернемся к моему вопросу: как думаешь, сколько должны стоить брендовые туфли?
— На самом деле... ну, — Оливер пожал плечами, он действительно воспринимал моду, как что-то очень далекое и надменное, хотя Лора рассказывала интересно, — на самом деле, я просто не очень-то и разбираюсь в истории. В моих глазах, люди часто покупают дорогие вещи, чтобы подчеркнуть свою привилегированность над другими, кто не может позволить себе такую роскошь. Иначе зачем им покупать обычную футболку с маленькой надписью за бешеные деньги? Уже не говорю о красивой одежде, а о чем-то однотонном и сильно минималистичном.
— Есть те, кто действительно подчеркивает свой статус — о них мы даже разговаривать не будем, идет?
— Ага.
— Но есть те, кто покупают такие вещи, как артефакты. Или автограф. Иногда хочется иметь вещь от какого-то модного дома, просто потому что это сделано их дизайнерами. Может, мне нравятся только те образы, которые показывались на подиуме, как что-то экстравагантное и не носибельное. Ну, ты понимаешь.
— Да, я понял, о чем ты. Одежда, которую на каждый день не наденешь. Да и на модель еле залезла.
— Во-во. Покупая что-то из такого рода одежды, человек приобретает частичку истории для собственного пользования.
— Я медленно начинаю тебя понимать, — по-доброму усмехнулся Оливер и протер кисти тряпкой, — если такую одежду рассматривать, как предмет искусства с какой-то невероятной историей, то бешеная цена вполне объяснима. В этом даже что-то есть. Если бы я знал всяких таких фактов побольше, то, может, тоже испытывал бы трепет от покупки одежды. Но, наверное, пока что от этого далек. А теперь извини, но мне придется детальней нарисовать твое лицо. В том числе и губы.
— Все, поняла, замолкаю.
С Мишелем было сложнее — он практически не пересекался с Оливером, по крайней мере дружеских разговоров не вел. Он предоставил гостю все блага, максимальный комфорт высшего уровня, как подобает, наверное, пятизвездочным отелям, но почему-то совершенно не был дружелюбным. Не хамил, не грубил, — он ведь аристократ, не может так себя вести, — но и не пытался с Паркером завести приятельский разговор. Словно официант, спрашивал, вкусная ли еда, мягкая ли кровать и так далее, но даже по взгляду читалось какое-то отвращение. Может, Оливер его фоново раздражал, но явных причин на это не было.
Мишель кратко отметил — портрет Джима ему нравится больше, на что Лорелея по-доброму усмехнулась и сказала «ну, еще бы!». Оливер не понимал, какие у них взаимоотношения. Они так близко общались, что любой без раздумий назвал бы их парой, даже Паркер так думал по началу, только вот интонация их разговоров, темы, которые они обсуждали, язык тела и мимика указывали на полное отсутствие какой-либо химии. Это просто мужчина и женщина, которые умеют дружить.
— Мишель, у меня есть одна сплетня, — Лора села за стол и сцепила свои пальцы в замочек, — тебе понравится.
— Наконец-то! Я уж думал, ты меня разочаруешь. Выкладывай.
— Это про Чарльза, того многорукого пианиста, о котором я тебе рассказывала.
Оливер стоял у входа в столовую, но решил не прерывать диалог. Все-таки он думал, что Мишель и Лора встречаются, не хотелось мешать, пришлось подслушивать.
— А, этот. Да, я помню, это который коллега по цеху Джера.
— У него сейчас большие проблемы с законом. Судя по всему, финансовые, но его конкуренты специально выставили Чарльза нариком, лишь бы его меньше уважали.
— Так он если и правда нарик. Не знаю, не общался с ним лично, но рукава рубашки сами его выдали.
— Ты представляешь, моя подруга в него, оказывается, очень сильно влюбилась, что аж посвятила целую статью, в которой она его защищает и оправдывает. И знаешь что? Ее теперь считают проплаченной!
— Боже мой, твоя подруга какая-то дура. Очевидно же было с самого начала, что все этим кончится.
— Ну, она же за справедливость.
— Да какая разница, справедливая она или нет? Рисковать карьерой, писать статьи, не имеющие к твоей деятельности никакого отношения! Стоит ли Чарльз этого? Он же всего-лишь мужчина!
Мишель закатил глаза и закинул ногу на ногу. Видимо, этой сплетней он был доволен не очень. Что-то в этом диалоге ясно дало понять Оливеру, что Мишель Лорой не заинтересован, как любовницей, только художник не до конца понимал, что именно. Подтверждением тому стал еще один разговор, который Паркер невольно подслушал. Лорелея на что-то обиделась, наверное, из-за какого-то очередного резкого или радикального высказывания Мишеля, а тот ей сказал: «Лора, ты ведь знаешь, что ты мне как сестра, я желаю тебе только добра».
«Как сестра» — ну, все понятно. После таких фраз романтики быть никакой не может.
Как-то раз Оливеру не спалось. Он решил, что может прогуляться по поместью, раз уж ему разрешено гулять по большинству локаций. Дом был очень красивый, а ночью еще и открывали окна, так что лунный свет нежно расписывал внутреннее убранство помещений. Плитки, вазы, колонны, золотистые узоры на корочках книг — все было ярко-голубым.
Мишель тоже не спал. Он стоял у открытого окна и молча, задумчиво курил, оперевшись локтями и подоконник. Хозяин был высоким (нет, правда, очень высоким, под два метра), так что такая поза ему дискомфорта не доставляла. Не здороваться — грубо, здороваться — неловко, не хотелось мешать голове распутывать узлы из мыслей. Оливер подошел сзади и едва коснулся плеча Мишеля, как очкарик в испуге дернулся, поджимая плечи, развернулся и с ненавистью посмотрел на Оливера. Взгляд был таким режущим и страшным, что квадратные очки явно могли бы треснуть. Грудь вздымалась от испуга, а лицо все равно было серьезным — Мишель ждал объяснений.
— Ээ... извините! — в панике начал бормотать Оливер. — Не хотел вас пугать!
— Вы обычно в это время спите.
— Да, но сегодня решил пройтись...
— Вы следили за мной?
— Нет, я просто шел мимо! Клянусь, я бы в жизни не стал бы вас выслеживать!
— Ладно. В следующий раз лучше просто кашляните, — что означало «Больше ко мне не прикасайтесь».
Осадок от этой встречи остался серьезный. Оливер лежал в королевской кровати в комнате с высоченными потолками, мог рукой дотянуться до фруктов или десертов, стоящих на прикроватной тумбе, но он был так встревожен и озадачен, что был уверен — Мишель его ненавидит. Образ этого человека собирался по малейшим частичкам их редких диалогов, что только придавало веса проблеме, ведь было слишком мало ситуаций, в которых они оба могли проявить себя, как личности, поговорить про интересы или, как минимум, о погоде. Паркер не заметил, как уснул, думая о ворчливом французе и о своей одежде — «Неужели мне реально не идет та рубашка?»с а проснулся он уже с зашторенными окнами. Одна из горничных решила заменить воду в кувшине, но случайно опрокинула палитру художника, запачкав масляными красками ковер. Оливер подскочил и попытался помочь, но девушка попросила этого не делать, объяснив это тем, что она и так прекрасно справится. Все-таки горничным очень хорошо платят за работу, так что они не могут позволить почетному гостю, еще и такому знаменитому, пачкать руки химическими чистящими веществами — будто бы от масла и скипидара он мало травится.
— Меделин, — Оливер вздохнул и потер переносицу. — Мишель ненавидит меня?
— Не-а, с чего ты взял? — удивленно спросила она, словно это было не очевидно. — Он что-то тебе сказал?
— Он всегда странно смотрит на меня, будто я ему враг. И он явно меня не рад здесь видеть. Я это вижу по взгляду.
— Брось, у него просто лицо такое. Он точно тебя не ненавидит.
— Мы с ним встретились ночью. Я его едва по плечу задел, как он разозлился. Не кричал, не ругался со мной, но было видно, что я ему очень противен.
— Ой... — Меделин сделала сконфуженное выражение лица, лишь подтверждая, что я прав. — Ну, да, его лучше вообще никогда не трогать.
— Это был единственный раз, но я уже, видимо, пал в его глазах.
— Оливер, послушай. Ты просто мужчина. Звучит, конечно, странно, но в этом все дело. Мишель ненавидит мужчин. Сейчас уже меньше, потому что с тех пор прошло много времени, но он все равно с недоверием относится ко всем представителям мужского пола. Когда мы с Люцией устроились на работу, мы его побаивались. Он жил здесь один... представляешь, как нам было неудобно? Высокий, сильный мужчина и две тоненькие девушки. Причем из всех вариантов он выбрал самых худых и слабых. Мы были начеку, потому что считали его каким-то извращенцем, но оказалось, что он просто ненавидит всех мужчин, а самых беззащитных девушек выбрал в качестве горничных, потому что не чувствовал от нас угрозы, вот и все.
— Неужели он вообще не общается с другими мужчинами? А как же Джеймс?
— Джеймс — исключение, он самый близкий в... человек Мишелю. Эх, помню, как этот милый блондин появился в этом доме. Весь такой худющий и грязный, тощий, как спичка. Мишель нашел его в лесу в самом беззащитном состоянии на свете. Думал, выходит, да отправит в больницу или домой. Он не чувствовал угрозы от существа без сознания и при смерти, поэтому Джим с самого начала не вызывал у него страха или отторжения. Я тебе этого не говорила, если что. Просто ты, наверное, имеешь право знать хоть какой-то контекст.
— Ясно...
— Слушай, Мишель даже тех, кого сотню лет знает, не особо завет к себе в гости, разве что на ужин или на прогулки, если они не дослужились до звания «друзей». Тебя он вообще ни разу в жизни не видел, а позволяет расхаживать по дому, ест с тобой за одним столом, знакомит со своими близкими. Может, со стороны эти поступки ничего особо и не значат, но в моих глазах это выглядит иначе — Мишель сделал такую большую работу над собой, что смог довериться незнакомцу. Просто имей ввиду, у него очень тяжелая жизнь. К тому же, сейчас у него снова какие-то проблемы... Раньше был чуть менее задумчивым. Ну, я так думаю. Ты бы разницы не заметил, а вот я его очень хорошо знаю.
Оливер не знал, что ответить. Ему было тяжело представить тяжесть бытия в такой роскоши. Неужели такое огромное состояние никак не компенсирует какие-то переживания или жизненные проблемы? Говорят, не в деньгах счастье, но обычно эта фраза применяется к ситуациям, в которых люди пытаются либо оправдать бедность, либо предотвратить инфантильность, но когда речь заходит про депрессию у олигархов, никто даже и не думает употребить это изречение, хотя оно вполне к месту. Да и как вообще «богатство» и «грусть» могут стоять в одном предложении? И все же Оливер поверил Меделин на слово. Обычно она была дерзкой и прямолинейной, значит, исходя из особенностей ее характера, в этот раз сказала чистую правду.
— Спасибо, что рассказала. Мне жаль Мишеля. Эгоистично было думать только об отношении в мою сторону. Просто... у него такой взгляд... Ну, ты понимаешь, наверное.
— Да, понимаю, — горничная закончила вытирать краску с ковра и сложила тряпки на место.
— Серые глаза, полузакрытые веки, такой строгий и серьезный. Я даже не видел, чтобы он улыбался хоть когда-то.
— Такой он лет с пятнадцати, — она подошла к двери, утомившись от разговора, посчитав, что сказала и так слишком много о вампире, к которому, вообще-то, испытывает глубокое уважение, даже если со стороны это не так очевидно. — И, вообще-то, он улыбается!
Меделин сказала это куда раздражительнее, чем раньше. Это означало, что Мишеля она больше обсуждать не будет. Впрочем, ни о чем таком Паркер разговаривать больше не хотел. Ему было достаточно того, что Мишель просто очень недоверчивый и тревожный, а не злой.
Перед завтраком Оливер задержался в коридоре, чтобы рассмотреть картину на стене. Рама не давала ему покоя — слишком объемная для работы, нарисованной на обычном холсте. Края рамы блестели куда больше, чем отполированное и залакированное дерево, словно металл или серебро. Как ящик со вторым дном. Явно тайник.
В это время Люция отлучилась закончила зажигать свечи и подошла к Мишелю, сидящему за столом в ожидании остальных гостей.
— Доброе утро, — спокойно сказал он и перевел взгляд на девушку. — Судя по шагам, ты чем-то обеспокоена.
— Доброе. Я бы хотела... Наверное, начать работать еще и в выходные. Хотя бы так, да.
— Почему? Ты так пашешь в будни, хочешь лишиться двух свободных дней?
— У меня мама заболела, ей нужны деньги на лечение.
— Сколько надо?
— Мишель, нет. Просто дай мне работу, я не приму деньги просто так.
— Не упрямься и скажи, сколько надо. Ты столько времени помогаешь моей семье! И я буду рад помочь твоей.
Люция вздохнула и неловко отвела взгляд. Если бы деньги нужны были ей, она бы не стала просить. Но речь о матери, так что придется брать.
— Двести тысяч евро.
— Понял, — кивнул Мишель так, будто она попросила всего-лишь сотню. — Считай, что это премия.
— Что значит «премия»?
— Значит, что в выходные ты отдыхаешь.
Оливер захлопал глазами, услышав не только сумму, но и интонацию Мишеля, с которой он дал положительный ответ. Неужели для него такие огромные деньги — копейки? Откуда у него такое состояние? Было и раньше ясно, что он страшно богат, но с каждым днем вопросов становилось все больше. Почему он пьет вино и не пьянеет? Что за тайники за картинками? Зачем каждый день зашторивать окна? Один день в такой обстановке спокойно прожить можно, только вот на десятый день даже самый лояльный человек будет задаваться вопросами.
— Даже... даже телефон здесь не вставлен в розетку. Мне сказали, что он работает на батарейках, но я не могу его вскрыть. Это очень подозрительно! — Оливер зажал трубку между ухом и плечом и, сгорбившись, вертел аппарат в руках.
Художник безумно скучал по своей жене. По Марии, с которой они уже десять самых счастливых лет вместе. У них был один мозг на двоих, один стиль в одежде, одни взгляды, они даже одновременно говорили одни и те же фразы. В общем, встреча с женой была судьбоносной, и не видеть ее несколько недель каждый раз было пыткой.
— Послушай... Ты, может, просто сильно тревожишься? Из-за впечатлений или чего-то такого. В первые дни ты всем вокруг восхищался.
— Я до сих пор восхищаюсь, просто... это ведь реально странно! Горничные каждый день зажигают и тушат свечи, которые горят целый день! Я даже не видел, чтобы они их меняли, но не могут же свечи гореть больше недели и не измениться в размерах?
— А сколько ты еще там пробудешь? В этом поместье?
— Месяца полтора, минимум, — Оливер вздохнул, — не хотел я так надолго уезжать. Но, с другой стороны, когда я закончу рисовать, у нас будет столько денег, что ни мне, ни тебе, работать больше не придется. За мои картины платят, будто я Мане. Или Моне.
— И все-таки я тебя знаю. И точно уверена, что рисовать ты все-таки не бросишь! — голос Мари прозвучал сквозь улыбку. — Полтора месяца пролетят, не заметишь.
— Надеюсь, не замечу... Мы потом купим такой большой дом! И вторую машину! И я теперь смогу покупать любые рамы! Самые дорогие, резные с позолотой! И рисовать акварелью буду только на бумаге по шестьсот восемьдесят грамм, из натурального хлопка!
Мария тихо посмеялась, все еще слабо веря в то, что им светит сказочное богатство.
— А мне что-нибудь достанется? — игриво спросила она, не рассчитывая на точный ответ, который в итоге получила.
— Конечно! Первым делом купим тебе лодочки Диор на низком тонком каблуке с ремешком через подъем и кучу твидовых сумок Шанель! Тебе очень пойдут!
В трубке повисло странное молчание. Мари была ошарашена, и это мягко сказано. Ее муж никогда не обладал широким спектром знаний в области моды, не отличал Броуги от Оксфордов, а здесь сказал в одном предложении «Диор», «Шанель», «твид» и «ремешок через подъем».
— Ало? — Оливер пытался понять, почему его веселая жена, которая только что болтала и хихикала, вдруг замолчала. — Мари, ты здесь?
— Ты говорил, что в доме есть женщина... — голос стал менее счастливым и светлым, будто отчужденным. Мария не злилась, не сторожилась, говорила спокойно, но улыбка на лице явно не сияла. — Вы... с ней...
— Нет.
— Вы с ней общаетесь?
— Нет. Вернее, да, но... нет. Черт. Нет, — Оливер потер переносицу и зажмурился, раздражаясь от того, какой он глупый идиот. — Это не то, что ты думаешь.
— Откуда ты знаешь, о чем я думаю?
— Я все о тебе знаю. И понимаю, что ты ревнуешь, но я просто поддерживаю разговоры с Лорой, пока ее рисую, вот и все, между нами ничего нет и быть не может! Она просто тоже человек искусства. Работает журналисткой в модном журнале, вот и рассказывает мне истории.
— Ага. Истории о лодочках Диор?
— Да! — он нервно провел рукой по лицу. — Я знаю, звучит дико, наверное. Но клянусь, что говорю тебе правду, я бы никогда не осмелился тебе наврать!
Мари многозначительно вздохнула. Теперь и для нее эти полтора месяца будут очень длинными, словно вечность.
— Ладно, конечно, я тебе верю. Просто напряжно как-то теперь.
Повисло какое-то смущающее молчание, оба не знали, что теперь говорить. Оливер вроде как оправдан, но Мария все равно расстроена.
— Как... твое самочувствие? — Паркеру стало стыдно, что он не спросил об этом в первую очередь, как только решил позвонить.
— Не очень, только хуже... все-таки схожу сегодня к врачу.
— Вот блин, — Оливер совсем раскис, все-таки после того, как Фрэнсис заболел раком, парень начал тревожиться по всяким мелочам, особенно когда его любимая жена жаловалась на самочувствие. — Держи в курсе, позвони потом обязательно! Я буду переживать.
— Не тревожься, наверняка просто съела что-то не то.
С лестницы внезапно послышался зловещий смех, как из страшного кино. Дом был полон сюрпризов. Гоготание явно издавал какой-то злобный злюка-злодей, затеявший злостное презлостное злодеяние высшей категории злодейства — именно так звучал этот хитро-страшный громкий смех. Настолько громкий, что услышал, наверное, весь дом.
— Что у тебя там происходит? — удивилась Мария.
— А, не обращай внимания, — Оливер усмехнулся, представляя Джеймса, корчащегося на лестнице от злодейского смеха, — тут один парень актер, наверняка опять чудит.
— Иди, проверь, потом перезвони. Мне интересно!
Такое иногда случалось. Все-таки Джеймс был профессиональным(между прочим!) актером, так еще и театральным.
В чем разница между актером театра и актером кино?
В театре есть сцена, в каждом помещении она разного размера, зрительный зал тоже абсолютно разный, и сама площадь, на которой существует персонаж, очень влияет на интонацию, на жестикуляцию, на язык тела, на гротескность движений. Если актеру нужно махнуть рукой на маленькой сцене, он сделает это непринужденно, приближенно к движениям из реальной, повседневной жизни — мах от локтя. Но если сцена будет огромная, то махнуть рукой уже придется, задействовав плечо. Поэтому в театре читают эмоциональные монологи с надрывом, поэтому молятся, ударяясь коленями в пол, поэтому плачут, вздымая спину. Актер кино должен быть менее колоритным, все-таки ему нужно работать на камеры, а не на зал. Быть естественным в кадре, слиться с плоским изображением в телевизоре, заставить его дышать и жить.
Джеймс играл в театре. Потому что на камере он не отражался. Да, несколько раз он получал второстепенные роли в кино, его гримировали с ног до головы и пускали в кадр, но не все режиссеры готовы пойти на ежедневные расходы для одного только актера, с учетом, что вампиры категории А отображаются в кадре. Смазано они получаются на фотографиях, с видеорядом таких проблем нет.
Джим передвигался по лестнице на четвереньках так, будто у него сломана каждая кость. Он вжился в одну из своих ролей, чтобы повеселить Меделин и Люцию, которые обожали задавать вопросы про театр. В тот момент на ступеньках распластался не Джеймс, а настоящий Дьявол, а Мэдди с Люцией лишь хихикали и поднимались побыстрее. Яростный взгляд, бешеная улыбка, дерганые движения, даже голос будто бы изменился — все указывало или на актерский профессионализм, или на вселение какого-то демона в тело безобидного паренька.
— Что ты тут устроил? — Лора встала на первую ступеньку лестницы, ошарашенная таким громким смехом, хоть она и привыкла к подобным вещам.
— Репетицию, не видишь? — Джим моментально изменился в лице, превращаясь в обычного человека без каких-либо садистских наклонностей, — Я маньяк-убийца, у меня выпотрошили все кишки и распластали по лестнице, ты кстати наступила на мои внутренности, не очень-то и вежливо, не думаешь?
— У меня от таких шуток однажды сердце выпрыгнет.
— А что, реалистично?
— Реалистично, не то слово. Перестань пугать народ.
— Да все нормально! — отмахнулась улыбчивая, как никогда, Меделин, она просто обожала Джеймса. — Это очень забавно, не ворчи на него.
— Забавно?! — Джеймс резко и как-то неестественно повернул свою голову к горничной и снова заговорил не своим голосом, с яростью. — Тебе кажется это забавным?!
Он резко и ломано вытянул руку вперед, чтобы ухватиться за лодыжку Меделин, как в страшных фильмах, но она вовремя отпрянула и, хихикая, ушла по своим делам. Это было забавно. Оливер поражался тому, как Джим может менять свои обличия, он действительно проживал каждый свой образ на максимум, но в какой-то момент художник задался вопросом, а настоящего ли Джеймса он знает? Если окажется, что истинная сущность этого человека — а человека ли? — другая, то в этом не будет ничего удивительного. Как он здесь оказался? О каком «чудесном спасении» шла речь? Каким образом Мишель ему помог? Все присутствующие в этом доме были открытыми книгами, написанными разными языками — теми, что Оливер никогда не учил и не знал, в этом-то вся и проблема.