๑Тихий Зов๑
ГЛАВА 82
Тихий зов.
"Сону"
Любовь– это не история про монстра и принцессу. Это история о двух одиноких душах, нашедших друг друга.
— Сону.
Иногда нужно уйти, чтобы тебя нашли.
— Т/и.
Сознание возвращалось медленно, тягуче и неохотно, словно пробираясь сквозь слои ваты, пропитанные свинцом. Оно не желало покидать безмятежное небытие, где не существовало ни боли, ни страха, ни этой всепоглощающей, выматывающей ответственности. Первым пришло осознание собственного тела– оно ныло, протестуя против неестественной, скрюченной позы. Шея затекла, отзываясь тупой, пульсирующей болью при малейшей попытке пошевелиться, каждый позвонок будто врос в неподвижность. Спина ломила в области лопаток, застывшая в одном положении, а ноги, подогнутые под себя и онемевшие от долгого, неподвижного сидения на холодном, твёрдом полу, казались чужими, деревянными, отказывались слушаться. Голова гудела глухим, монотонным звоном, будто после долгого концерта, проведённого у самых колонок, оглушающая тишина была лишь иллюзией, под которой скрывался этот навязчивый гул. Я даже не заметил, как меня сморил сон– последние воспоминания, островки в море истощения, были о её руке в моей, маленькой и хрупкой, о ровном, тихом, безмятежном дыхании, которое я слушал, затаив своё, как самую прекрасную и умиротворяющую музыку, пытаясь убедиться, что она жива, она дышит, она здесь, под одной с нами крышей, в безопасности.
Первое, что я ощутил по-настоящему ясно, пробиваясь сквозь эти физические неудобства, был холод. Не общий, рассеянный холод комнаты с приглушённым кондиционером, а конкретный, локальный, пронзительный– ледяная, зияющая пустота в моей правой ладони. Та самая рука, что все эти часы, даже погружаясь в тяжёлый, беспамятный сон, инстинктивно, с животной силой сжимала её пальцы, теперь лежала раскрытой на коленке, пальцы неестественно выпрямлены, сведённые судорогой ожидания, но пустые. Холодок, поднимавшийся от голого пола, и это оглушительное, предательское отсутствие её тепла были настолько контрастны, что ощущались как физический удар.
Я резко, ещё не до конца проснувшись, с сердцем, ёкнувшим где-то в горле, поднял тяжёлую, непослушную голову. Глаза, затуманенные сном и остатками мощного седативного Хисына, отказывались фокусироваться, мир плыл в размытых, неясных пятнах. Расплывчатые очертания кровати, смятое одеяло, подушка с легким, едва заметным углублением, ещё хранившим, казалось, форму её головы…
Она испарилась. Исчезла.
Буквально секунду назад, на самой грани сна и яви, в том тонком месте, где реальность смешивается с грезами, я ещё чувствовал под своей ладонью живое, струящееся тепло её кожи, слышал ровный, убаюкивающий ритм её сердца– такой хрупкий, такой беззащитный и такой невероятно живой. Но сейчас… сейчас передо мной была лишь пустая, холодная, безжизненная постель. Одеяло было сброшено. Простыни смяты. Место, где она лежала, остыло.
Мои глаза расширились, вбирая в себя эту пустоту. В горле моментально застрял ком леденящей, парализующей паники, перекрывающий доступ воздуху, сжимающий глотку стальным обручем. Сердце ушло в пятки, оставив за собой ледяную пустоту, а потом ударило с такой чудовищной силой о рёбра, что я чуть не задохнулся от боли и ужаса. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу холодной и липкой.
— Т/и?– прохрипел я, и мой собственный голос прозвучал чужим, сорванным, полным первобытного страха. Это был не вопрос, а отчаянная, бессильная мольба, обращённая в пустоту комнаты. Будто она, маленькая и испуганная, могла прятаться в глубоких тенях шкафа, или под кроватью, или просто раствориться в воздухе. Я рванулся, схватил край одеяла, истеричным движением откинул его– никого. Только смятые простыни, хранившие призрачный отпечаток её тела.
Плед, тот самый, что был накинут на мои плечи, при моём резком, некоординированном движении соскользнул и бесшумно, укоризненно упал на пол, на то самое место, где я сидел несколько часов, держа её за руку. Я замер, уставившись на эту груду мягкой ткани. И в голове, словно вспышка магния, чёткий, яркий, но абсолютно чужой образ: кто-то осторожно, с невероятной, почти болезненной нежностью, набрасывает эту ткань на мои ссутуленные плечи, поправляет складки, старается укрыть получше, движется тихо-тихо, на цыпочках, затаив дыхание, боясь разбудить. Боясь потревожить… монстра. Спящего зверя.
И тогда паника, настоящая, ослепительная, сокрушительная, накрыла меня с головой, смывая все остальные мысли, все остатки разума. Она была подобна цунами– чёрной, солёной волне, не оставляющей шансов на спасение.
— ГДЕ ОНА?!
Поток мыслей, диких, неконтролируемых, хаотичных, обрушился на моё сознание, круша всё на своём пути. Они нашли нас. Они вернулись и забрали её. Прямо у меня из-под носа, пока я спал, как последний, ничего не смыслящий болван, доверившийся химическому сну. Я её не уберёг. Снова подвёл. Снова оказался недостаточно силён, недостаточно бдителен, недостаточно… достоин.
Глаза мгновенно обрели резкую, почти болезненную чёткость, выжигая остатки сна и седативных. Движения стали механическими, резкими, порывистыми. Я вскочил с рывком, забыв про онемевшие, одеревеневшие ноги, и едва не рухнул обратно, схватившись за край кровати. Проклятые препараты Хисына и остальных ещё играли в моей крови, делая мир немного плывущим, а движения– замедленными, ватными, непослушными. Я жадно, почти безумно, осматривал каждый сантиметр своей же комнаты, выискивая хоть какую-то зацепку, знак, намёк, след борьбы. И я нашёл.
Одежда. Её одежда. Та самая, футболка со штанами, в которых она была с того самого дня рассекречивания, в которой мы, окровавленные и отчаявшиеся, принесли её сюда, и которую я позже аккуратно, с почти ритуальной тщательностью сложил на спинке стула, чтобы она, проснувшись, могла переодеться… её там не было. Стул был пуст. Она исчезла. Будто испарилась, растворилась в утреннем воздухе вместе со своей хозяйкой. Ни клочка, ни намёка.
Мои ноги сами понесли меня к двери, к побегу, к поиску, к уничтожению всего и вся на своём пути. Но тут, словно обухом по голове, меня ударила чужая, ясная, пронзительная, как луч лазера, мысль. Она прилетела извне, тонкая, как паутинка, едва уловимая, но невероятно чёткая, оставившая после себя вкус меди и озона на языке.
— "…я люблю его…"
Мысль. Не моя. Её. Ясная, как хрустальный звон, чистая и глубокая, как горный источник, она пронеслась в моей голове с неимоверной скоростью, но оставила после себя не боль, а странное, щемящее ощущение лёгкости и всепроникающего тепла, разливающегося по жилам. Это был её ментальный отпечаток, эхо, оставшееся в воздухе, зарядившее саму атмосферу комнаты. Она думала обо мне. Здесь. Совсем недавно. И думала… так.
Паника на мгновение отступила, уступая место жгучему, почти болезненному недоумению и робкой, дрожащей надежде, пробивающейся сквозь лёд отчаяния. Она ушла сама? Добровольно? Но зачем? Куда? Может, она испугалась? Нас? Меня? Ведь ей никогда не нравилось, когда мы, пусть и случайно, вторгались в её мысли, лезли в её голову. Я до сих пор с тихой, сокровенной улыбкой вспоминал, как она, вся красная от возмущения и смущения, швырнула тяжёлую декоративную подушку прямо в Ники, когда тот нарочно, со своим фирменным коварством, прочитал вслух её смутные, полудремные мысли о шоколадном кексе с вишнёвой начинкой.
— |Где ты, Т/и?– мягко, без давления, без требования, просто как шёпот в пустоту, как вопрос, обращённый к вселенной, послал я ей мысленно, вкладывая в этот тончайший ментальный посыл всю свою вывернувшуюся наизнанку тревогу и всю ту нежность, на какую только было способно моё израненное, чёрствое сердце.
Ответ пришёл почти мгновенно, лёгкий, как дуновение ветерка, но абсолютно чёткий, не оставляющий сомнений. Он принёс с собой образ– холод бетона под ногами, свежесть высокого воздуха и багровое, разорённое закатом небо.
— "На крыше."
Облегчение, острое, сладкое и пьянящее, ударило в виски, едва не сбив с ног. Оно было таким сильным, что я на мгновение ослеп, опёршись ладонью о стену. Она не пропала. Её не украли. Она не сбежала от нас. От меня. Она просто… на крыше. Дышит. Смотрит на небо.
Я не стал ждать ни секунды. Рванул из комнаты, на ходу пытаясь привести в порядок спутанные, скачущие мысли, и случайно, по нелепой, глупой привычке смертных, громко, на весь коридор, хлопнул дверью. И тут же замер, поняв свою чудовищную ошибку, внутренне сжавшись от досады.
Я вывалился в гостиную, и картина, которая предстала перед моими глазами, на секунду заставила забыть о собственной, эгоистичной тревоге. Они все спали. После сегодняшнего ада, после той безумной, кровавой гонки, после ярости, страха и леденящего душу ужаса потерять одного из своих– они наконец-то спали. По-настоящему. Глубоко.
Это нельзя было назвать идиллическим, безмятежным спокойствием– скорее, это было полным, абсолютным, животным истощением, когда тело и разум, выжатые до капли, отключаются, не в силах больше бороться с усталостью. Ники и Джейк на диване представляли собой хаотичное, но умиротворённое нагромождение конечностей и подушек. Ники, как всегда, что-то неразборчиво, но с несвойственной ему во сне серьёзностью бормотал, и я, невольно, едва слышно рассмеялся, узнав обрывок какой-то бессмыслицы про "танцующих хомяков в розовых беретах". Джейк, свернувшийся калачиком у его спины, от этого ночного бормотания приподнял во сне голову из-под одеяла, хмуро, по-кошачьи сморщился и, не просыпаясь, с недовольным вздохом закопался глубже, уткнувшись носом в спину Ники.
Чонвон и Сонхун в своих креслах спали в почти зеркальных позах– склонив головы, но с неизменной, даже в полном бессилии, прямотой в спинах. Лидеры. Даже их сон был собранным, подтянутым, готовым в любую секунду прерваться и вернуться к обязанностям. Хисын– тот и вовсе расположился на полу в проёме своей комнаты, раскинув руки и ноги так, будто собирался делать снежного ангела на тёмном ковре, и тихо, по-детски посапывал. А Джей… Джей спал, склонившись на стол, положив голову на сложенные, как у школьника, руки, рядом с забытым, потухшим телефоном. В этом сне, без привычной ухмылки и острого языка, он выглядел самым юным и до слёз беззащитным из всех нас.
Впервые за всю нашу долгую, полную борьбы, скрытности и вечного бега жизнь, они были не просто спящими. Они были расслабленными. То вечное, невидимое, но ощутимое напряжение, готовность к бою, вечный, бдительный контроль над каждым мускулом, каждым импульсом– всё это испарилось, оставив после себя лишь умиротворённую, заслуженную усталость. Их ауры, обычно такие напряжённые, острые, колючие, как расставленные лезвия, сейчас тихо, слабо мерцали, как потухающие на ветру угольки, мягкие и тёплые. И вид этого мира, этого хрупкого, но такого настоящего покоя, не мог не радовать, не согревать что-то глубоко и давно заледеневшее внутри. Они заслужили этот покой. Каждый из них. Сто раз заслужили.
Я постоял ещё мгновение, в последний раз окинув взглядом эту разномастную, нелепую, безумную и такую дорогую моему сердцу семью, и тихо, на цыпочках, с почтительным трепетом, чтобы не нарушить, не спугнуть этот хрупкий, выстраданный мир, побежал к лифту. Сердце уже стучало по-другому– не от слепой паники, а от сжимающего горло предвкушения. От насущной, физической необходимости увидеть её. Убедиться своими глазами, что с ней всё в порядке, что она цела и невредима. Понять. Услышать.
Лифт, старый и неторопливый, медленно, со скрипом пополз вверх, к техническому, заброшенному этажу. Моё отражение в потёртых, полированных стенках кабины было бледным, призрачным, с растрёпанными, непослушными волосами и густыми, почти чернильными тенями под глазами, но в этих уставших, вампирских глазах уже не было безумия и отчаяния– лишь трепетная, нетерпеливая, живая надежда.
Дверь на крышу, тяжёлая, металлическая, была уже приоткрыта, вставлена на защёлку. Я вышел под открытое, розовеющее на востоке, предрассветное небо. Воздух был чист, холоден и свеж, он пах далёким городом, свободой и… ею.