๑Вечер После Бури๑
ГЛАВА 81
Вечер после бури.
"Т/и"
Смотри на человека не глазами, а сердцем. Оно видит то, что скрыто от всех.
— Сону.
Любовь– это когда его недостатки становятся для тебя милыми особенностями.
— Т/и.
Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно продираясь сквозь густой, вязкий, липкий туман, затянувший все мысли и воспоминания. Первым пришло ощущение– не звук, не свет, а тупая, разлитая по всему телу, всепроникающая боль. Она пульсировала тяжёлыми ударами в висках, ныла глубоко в рёбрах при каждом вдохе, жгла огнём на содранных до крови запястьях, будто на них до сих пор давили грубые верёвки. Я застонала, слабый, хриплый звук, едва вырвавшийся из пересохшего горла, и попыталась пошевелиться. Мир вокруг медленно проплыл в размытых, не сфокусированных, плывущих контурах.
Потолок. Чужой. Низкий, тёмный, с едва заметным, старомодным лепным узором, проступающим из теней. Я лежала на чьей-то кровати. Постепенно, словно проступая сквозь пелену, обстановка начала проясняться. Минималистичная, почти аскетичная комната. Строгие, чёткие линии. Ничего лишнего, никаких безделушек. На столе– знакомый, потрёпанный ноутбук, стопка исписанных от руки нотных листов, пара гитарных медиаторов, разбросанных с небрежностью, выдающей привычку.
Его комната.
Паника, острая, леденящая и мгновенная, сжала моё горло ледяным обручем. Я резко, порывисто попыталась сесть, но моё измученное тело ответило пронзительной, колющей болью в груди, заставив с глухим стоном рухнуть обратно на подушки. Дыхание перехватило, в глазах помутнело. Я зажмурилась, пытаясь унять накатившую волну головокружения и тошноты, и в этот самый момент ощутила другое.
Тепло.
На моей руке, лежащей поверх одеяла, лежала чья-то рука. Большая, с длинными, изящными пальцами, прохладная на ощупь, но не ледяная, не мёртвая. Я медленно, с трудом, будто поворачивая голову, наполненную свинцом, повернулась набок.
Он сидел на полу, склонившись на край кровати, его голова лежала на сложенных руках рядом со мной. Он спал. Его чёрные, шелковистые, всегда уложенные с безупречной точностью волосы были растрёпаны и беспорядочными прядями падали на лоб, закрывая глаза. Лицо, обычно такое собранное, строгое и недоступное, сейчас казалось удивительно молодым, размытым и до слёз беззащитным. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени, говорящие о бесконечной, выматывающей усталости. Его пальцы крепко, но не сдавливая, почти благоговейно обхватывали мою руку, будто даже в глубоком, беспамятном сне боясь отпустить, утратить этот хрупкий контакт.
Слёзы навернулись на мои глаза сами собой, горячие, солёные и целительные. Не от физической боли. От обжигающей, сокрушительной волны облегчения, безмерной благодарности и чего-то ещё, тёплого, щемящего и бесконечно нежного, что переполняло мою грудь, не находя выхода. Они были живы. Он был жив. Всё самое страшное, весь тот кошмар, что пришёл в момент их триумфа, остался позади.
Я потянулась другой, не зажатой им рукой. Пальцы дрожали, плохо слушались. Я медленно, осторожно, боясь спугнуть этот хрупкий мир, коснулась его волос. Они были такими же мягкими, шелковистыми, какими я всегда, тайно, их представляла. Я провела по ним, заплетаясь в непослушные, чёрные пряди, ощущая под пальцами тонкую, прохладную кожу его виска. Он вздохнул во сне, глубоко и прерывисто, его плечи чуть вздрогнули, но он не проснулся. Он был совершенно истощён, выжат до дна, и его сон был сном полного, животного истощения.
Я смотрела на него и не могла сдержать улыбки, которая рождалась сквозь слёзы. Проклятые, предательские, но такие сладкие слёзы текли по моим вискам, впитываясь в ткань подушки. Это были слёзы того самого, настоящего счастья, которое рождается только там, на самом дне, после самой кромешной, всепоглощающей тьмы.
Мне нужно было двигаться. Нужно было убедиться, что все в порядке, что этот мир не рухнул окончательно. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, стараясь не дышать, высвободила свою руку из его цепких, но бессильных сейчас пальцев. Он хмуро, с недовольством пробормотал что-то невнятное, его рука бессильно упала на одеяло, ладонью вверх. Моё сердце сжалось от щемящей, почти болезненной нежности.
Медленно, преодолевая протестующую боль в каждом мускуле и слабость, затуманивающую сознание, я приподнялась на локтях. В глазах потемнело, комната закружилась в медленном, тошнотворном вальсе. Я замерла, закрыв глаза, дыша глубоко и ровно, пока волны головокружения не отступили, оставив после себя лишь звон в ушах. Потом, собрав всю свою волю в кулак, я спустила ноги с кровати. Голый паркет был холодным, и этот холод проник сквозь кожу, заставив вздрогнуть.
Я окинула взглядом комнату. На спинке стула, брошенный небрежно, висел его чёрный, поношенный худи. Я накинула его на себя. Он был огромным, безразмерным, доходил мне до середины бедра и пах им– кожей, дорогим, терпким парфюмом и чем-то неуловимо металлическим, электрическим, что было сутью его натуры. Потом я увидела мягкий, тёплый плед, сброшенный в ногах кровати. Я взяла его и, шатаясь, как пьяная, подошла к Сону, всё ещё спящему на полу. Осторожно, почти с благоговением, накинула плед на его ссутуленные плечи. Он лишь глубже уткнулся лицом в согнутые руки, словно ища защиты даже во сне.
Дверь в его комнату открылась беззвучно. Я выскользнула в коридор. В огромной, обычно шумной гостиной царила гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжёлым, усталым дыханием нескольких спящих существ.
Их можно было принять за поле брани после жестокого, выигранного ценой невероятных усилий сражения. Сонхун спал, откинув голову на высокую спинку кресла, его обычно безупречная причёска была сбита набок, на лбу застыла глубокая морщина концентрации даже во сне. На большом диване, свалившись в бессильную, трогательную кучу, как щенки, лежали Ники и Джейк. Ники раскинулся с царственной небрежностью, заняв почти всё место, а Джейк пристроился у его спины, его лицо было спрятано в складках подушки, и лишь взъерошенная макушка виднелась снаружи. Джей сидел за столом, склонившись на него головой, рядом с ним лежал забытый, потухший телефон. Дверь в комнату Хисына была распахнута настежь, и оттуда доносился его ровный, беззаботно громкий храп– он спал прямо на полу, раскинувшись по-солдатски, будто готовый вскочить по первому сигналу тревоги. И Чонвон. Он сидел в кресле рядом с диваном, его поза была неестественно прямой даже во сне, голова склонилась на грудь, а рука бессильно свесилась, пальцы почти касались холодного пола. Лидер. Даже в полном изнеможении он не мог позволить себе полную, тотальную расслабленность.
Они все были здесь. Целые. Несмотря на всё, живые. Спящие мёртвым, целительным сном абсолютной, заслуженной безопасности. Они сражались за меня. Рисковали всем– своей спокойной жизнью, своим тщательно выстроенным миром, своими душами. И теперь, видя их разбросанные, уставшие, искалеченные битвой тела, я понимала всю невероятную глубину их жертвы.
Я стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на них, а по моему лицу снова, беззвучно, текли горячие, горькие и такие сладкие слёзы. Мои мальчики. Мои храбрые, глупые, самоотверженные, прекрасные, проклятые вампиры.
Я не могла оставаться здесь. Мне нужен был воздух. Пространство. Нужно было осмыслить, переварить всё, что произошло, всё, что я чувствовала. Я быстро, на цыпочках, вернулась в комнату Сону, нашла на стуле свои собственные, кем-то аккуратно выстиранные и сложенные штаны и футболку, и переоделась, стараясь не смотреть на спящую фигуру на полу, чтобы не разрыдаться вновь. Больно было поднимать руки, больно наклоняться, каждый мускул кричал от протеста, но я справилась, стиснув зубы.
Я вышла из их общежития и вызвала лифт. Поднялась на самый верхний, технический этаж здания компании, откуда по узкой, бетонной, неокрашенной аварийной лестнице можно было выбраться на крышу.
Дверь на крышу с резким, одиноким скрипом поддалась. И мир взорвался.
Небо пылало. Ярко-оранжевое, алое, лиловое, цвета расплавленного золота и спелой малины– закат разливал по горизонту последние, самые яростные и прекрасные краски перед приходом ночи. Воздух был чистым, холодным и свежим, он играл моими только что расчёсанными, но уже снова взъерошенными ветром волосами, сбивая их в беспорядок. Весь Сеул лежал внизу, как огромная, сверкающая мозаика, залитая золотым, уходящим светом, постепенно зажигая первые, робкие огни вечерних окон и неоновых вывесок.
Я подошла к самому краю, к невысокому парапету, поджала под себя ноги и просто села на прохладную бетонную плиту, обхватив колени. Боль в теле постепенно притихла, уступая место странному, хрупкому, но прочному спокойствию, которое шло изнутри.
Я смотрела на уходящее солнце и думала. О нём. О Сону. О его руке, сжимающей мою в самом страшном сне и в самый спокойный миг пробуждения. О его сне, таком глубоком, таком беззащитном и таком доверчивом. О том, как он сказал тогда, на балконе, тихо и серьёзно: "Я просто хочу, чтобы ты знала". О том, как его ярость в тот страшный, кровавый момент была не слепой, звериной яростью, а… человеческой. Яростной, всепоглощающей защитой того, что ему было дороже собственной жизни, дороже векового покоя, дороже всего.
Я не ответила на его чувства тогда, испугавшись сложности, испугавшись его природы, его мира, его вечности. А он… он продолжал ждать. Молча. Терпеливо. Защищать. Искать. Спасать. Отдавать всего себя, ничего не требуя взамен.
— Я люблю его,– прошептала я беззвучно, и мои слова подхватил и унёс в сторону гаснущего солнца вечерний ветер.— Я действительно, безумно и навсегда люблю его.
И это осознание было уже не страшным. Оно было единственно возможной, выстраданной и очищающей правдой. После всего, что мы прошли, после той бездны, из которой он, окровавленный, но не сломленный, вытащил меня на свет, не было больше смысла бояться. Ни его сущности, ни его прошлого, ни нашего будущего.
Где-то там, внизу, в тихом общежитии, он ещё спал, раскинувшись на полу своей комнаты. Они все спали, зализывая раны и восстанавливая силы, украденные у них ночью ужаса. Завтра непременно начнётся новый день. Со своими проблемами, новыми страхами, новыми битвами, которые были неизбежны. Но сейчас, под этим бесконечным, пронзительно прекрасным, пылающим небом, я дала себе тихое, но нерушимое слово. Когда он проснётся, когда его глаза, тёмные и глубокие, снова найдут меня, я не стану отводить взгляд. Я не стану прятаться за шутками или работой. Я посмотрю ему прямо в глаза, и я скажу. Скажу всё, что накопилось у меня на сердце. Все те слова, что так долго боялась произнести.
Ветер, становившийся всё холоднее с приближением ночи, подхватил моё молчаливое обещание и унёс его в сторону гаснущего солнца, а я закрыла глаза, подставив лицо последним тёплым лучам, и впервые за долгое-долгое время чувствовала не страх и неуверенность перед будущим, а тихую, светлую, непоколебимую надежду.