๑Любовь Вампира๑
ГЛАВА 83
Любовь вампира.
"Т/и"
Самый сладкий вкус– не кровь, а слёзы счастья на губах любимого человека.
— Сону.
Его глаза рассказывали истории, которые были страшнее и прекраснее любых книг.
— Т/и.
Я сидела на холодном, шершавом бетоне парапета, поджав под себя онемевшие от долгого сидения ноги, и бездумно смотрела, как огромное багровое солнце медленно, неумолимо скатывается за зубчатую линию горизонта, окрашивая небо в нежные, пастельные тона угасающего дня. Воздух на этой высоте был кристально чистым и прохладным, он ласкал кожу, смывая невидимую, но липкую пыль страха, боли и памяти о том леденящем душу холоде пыльной, заброшенной комнаты. Казалось, весь Сеул, этот бесконечный, шумный мегаполис, на мгновение замер в почтительном предвкушении ночи, зажигая первые, робкие огни, словно россыпи бесчисленных бриллиантов на бархатном, постепенно темнеющем полотне сумерек. В этой звенящей тишине, в этом величественном спокойствии угасающего дня, было некое глубинное, всепроникающее умиротворение, немое обещание того, что самые страшные бури и самые тёмные ночи остались позади, и теперь им на смену приходило долгожданное затишье.
Я так глубоко ушла в себя, в этот хрупкий комфорт пережитого кошмара и обретённого спасения, что всё моё тело вздрогнуло, когда в глубине собственного сознания, словно отзвук в пустой пещере, прозвучал чей-то голос. Тихий, сдержанно спокойный, но до мурашек знакомый, пронизанный лёгкой, едва сдерживаемой тревогой, которую никто, кроме меня, не услышал бы.
—|Где ты, Т/и?
—"Сону. Он проснулся. Похоже, да. Я разбудила его, уйдя так тихо? Или там, внизу, что-то случилось? Опять?"– пронеслось в голове вихрем коротких, отрывистых мыслей, и сердце на мгновение сжалось от привычной, почти инстинктивной уже заботы о них, о нём. Эта тревога за них стала частью меня, моим вторым дыханием.
Медлить с ответом не было ни смысла, ни желания. Я мысленно представила его лицо– эти плавные, красивые черты, его тёмные, такие бездонные и выразительные глаза, в которых читалась вся вселенная,– и послала ответ, лёгкий, как дуновение ветерка, стараясь вложить в него всё своё новообретенное спокойствие и умиротворение:
—"На крыше."
Я продолжила смотреть на закат, на последние всполохи алого и золотого, но теперь всё моё существо, каждая клеточка, была напряжённо, как струна, готовая сорваться в тихую, прекрасную мелодию. Я чувствовала его. Не физически, а чем-то глубже– чувствовала лёгкое, едва уловимое, но неотступное присутствие его разума рядом, его беспокойство, которое постепенно, по мере моего ответа, сменялось волной горячего, почти осязаемого облегчения. А потом– твёрдую, неумолимую уверенность, что он уже в пути, что он рядом, что скоро, вот-вот, он окажется здесь, передо мной, и мир снова обретёт свои очертания. Моё сердце начало биться чаще, отстукивая нервный, прерывистый ритм, но уже не от страха, а от сладкого, щемящего предвкушения.
Долго ждать не пришлось. Спустя несколько вечностей, растянувшихся в считанные минуты, тяжёлая металлическая дверь, ведущая на крышу, с лёгким, едва слышным, одиноким скрипом открылась. Я не обернулась, списав звук на порыв внезапно налетевшего ветра, гоняющего по крыше одинокий, засохший опавший лист.
— Т/и…– раздался голос. Словно шёпот, нёсшийся на ветру, но такой ясный и чёткий, такой наполненный смыслом и эмоцией, что его невозможно было спутать ни с каким ветром.
И тогда я поняла. Это был не ветер. Это был он. Мой Сону.
Я медленно, будто в замедленной съёмке, обернулась, чувствуя, как холод бетона сквозь тонкую ткань штанов уступает место внутреннему жару. Он стоял в нескольких шагах от меня, в самом проёме двери, опираясь одной рукой о косяк, и его грусть тяжело, прерывисто вздымалась от быстрого, запыхавшегося бега. Он выглядел… таким растрёпанным, таким потерянным и таким бесконечно, до боли родным. Его обычно идеальные, уложенные с безупречной точностью волосы были всклокочены, словно он всю ночь водил по ним руками; на бледном, почти прозрачном в сумерках лице застыла смесь паники, облегчения и безумной, вымотавшей его до дна усталости.
Наши взгляды встретились. Его– взволнованный, испытующий, пронзающий насквозь, выжигающий душу. Мой– тёплый, спокойный, полный той тихой, несокрушимой уверенности, что подарил мне этот закат и несколько минут уединённого размышления.
Он стоял так, не двигаясь, застывший в своём порыве, и казалось, что прошла целая вечность. Мы просто смотрели друг на друга, и в этой густой, звенящей тишине было сказано больше, чем тысячей самых красивых слов. Вся боль, весь страх, вся надежда и та бездна нежности, что росла между нами, как редкий, хрупкий цветок, все эти недели,– всё было прямо здесь, витало в пространстве между нашими взглядами, тяжёлое, как свинец, и лёгкое, как пух.
Но он не сдержался. Словно плотина, сдерживавшая океан эмоций, прорвалась, он рывком, резко двинулся с места и за два широких, стремительных шага преодолел расстояние, отделявшее нас. Он не бежал, он буквально рухнул передо мной на колени, обхватив меня такими крепкими, такими сильными руками и прижав к своей груди так сильно, так отчаянно, что у меня на мгновение перехватило дыхание, и в глазах потемнело.
Я удивилась, даже немного испугалась этой внезапной, животной резкости, но отталкивать его не стала. Не могла. Наоборот– мои руки, будто обладая собственным разумом, сами потянулись к нему, обняли его спину, вжались в тонкую ткань его футболки, чувствуя под ней напряжение каждого мускула. Его объятия были такими тёплыми, такими надёжными, создающими ощущение неприступной крепости, и в то же время невероятно лёгкими, будто он боялся прижать меня слишком сильно, сломать, спугнуть, как пугливую птицу.
Он слегка отстранился, всего на сантиметр, ровно настолько, чтобы снова иметь возможность смотреть на меня, его глаза лихорадочно, с ненужной уже тревогой бегали по моему лицу, выискивая синяки, царапины, малейшие признаки боли или дискомфорта.
— Почему ты тут, солнышко?– спросил он, и его голос был мягким, низким, хриплым от пережитого волнения и невысказанных страхов.
— Я… я не хотела вас будить…– начала я, запинаясь, глядя куда-то в область его ключицы, чувствуя, как по щекам разливается краска.— Вы все так крепко спали… Решила просто подышать воздухом и… подумать…
Я не успела договорить. Он снова притянул меня к себе, обнял так крепко и в то же время так бережно, с такой щемящей нежностью, что у меня закружилась голова, а по телу разлился согревающий, умиротворяющий жар. Я прижалась щекой к его груди и чувствовала, как сильно, гулко и ровно бьётся его сердце– как набат, как барабанная дробь, отмеряющая ритм нашего общего спасения.
— Я переживал…– прошептал он прямо мне в волосы, его горячее дыхание обжигало кожу на виске.— Думал… думал, что тебя опять… что мы тебя потеряли…
Договаривать он не стал. Но мне и не нужно было. Я всё поняла и без слов. Вся его боль, весь ужас того момента, когда он проснулся и не нашёл меня рядом, холодная пустота в ладони вместо тёплой руки,– всё это было в его срывающемся голосе, в едва заметной дрожи его сильных рук.
— Всё хорошо, глупыш,– тихо, почти шёпотом, сказала я, обведя руками его шею, чувствуя под пальцами упругие мышцы и прохладу его кожи, его родной, успокаивающий запах кожи, парфюма и чего-то неуловимого, что было просто им.— Со мной всё хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду. Я обещаю.
И тут по моим щекам, предательски, против моей воли, покатились слёзы. Тихие, горячие, освобождающие. Они текли сами по себе, смывая последние остатки напряжения. Я вспомнила всё. Тот животный ужас в его глазах, когда он ворвался в помещение, сметая всё на своём пути. Его слепую, всепоглощающую ярость. Его боль, которую он носил в себе. И ту бездну отчаяния, холодную и безвоздушную, из которой мы выбрались только благодаря друг другу, цепляясь друг за друга, как за последнюю соломинку.
— Прошу, не плачь, пожалуйста... солнышко, не надо,– он отпрянул от меня, его голос звучал почти умоляюще, в его глазах читалась собственная, непереносимая боль, вызванная моими слезами. Он смотрел на них, как на личное поражение.
Я повесила голову, и пряди моих тёмных, растрёпанных ветром волос упали на лицо, как живой, скрывающий занавес. Он нежно, с бесконечной, почти священной осторожностью, убрал непослушные пряди за моё ухо, его пальцы едва касались кожи, вызывая мурашки. А затем взял моё лицо в свои большие, прохладными ладони, полностью скрыв его. Его большие пальцы осторожно, с трепетной нежностью, стёрли солёные капли с моих щёк, двигаясь медленно, будто боясь стереть и самую кожу.
Я попыталась улыбнуться ему, дрожащий, неуверенный, но самый искренний жест, но засмущалась так, что почувствовала, как по моим щекам разливается лёгкий, розоватый, предательский румянец. Мы смотрели друг на друга, застывшие в этом хрупком моменте. Наши глаза блестели– мои от слёз, его от той бездонной боли и любви, что он видел в моих.
Он осматривал каждую черту моего лица, как слепой, читающий книгу Брайля, словно пытаясь запечатлеть её в своей вечной памяти навсегда, вырезать в камне. Его взгляд скользнул по дугам моих бровей, по переносице, задержался на губах, ища в них ответ на все свои немые вопросы… И мой взгляд, словно ведомый незримой нитью, сделал то же самое. Мы сблизились почти незаметно, повинуясь одному молчаливому, невероятно сильному, магнетическому желанию, которое витало между нами с самого начала.
И наши губы встретились.
Это был нежный, лёгкий, почти невесомый, вопрошающий поцелуй. Словно первое, робкое прикосновение к хрупкому, трепетному крылу бабочки, которое вот-вот улетит. Его губы были удивительно мягкими и прохладными, а сам поцелуй– таким осторожным, полным такого трепета и невысказанной нежности, что по моему телу пробежала счастливая, электрическая дрожь. По моим щекам всё ещё текли слёзы, и они придавали поцелую лёгкий, солёный, настоящий привкус жизни и боли.
Я отпрянула первой, очень плавно, не отводя от него взгляда, боясь спугнуть сотканное из воздуха волшебство. Он медленно поднял на меня свои тёмные, бездонные глаза, и в последних лучах угасающего солнца они подсвечивались изнутри тёплым, живым, янтарным огнём, в котором плясали блики и тени.
— Я могу… считать это за ответ?– тихонько, почти шёпотом, сорвавшимся с губ, спросил он, и в его бархатном голосе звучала хрустальная надежда, смешанная с боязнью быть отвергнутым, снова уйти в тень.
Я не смогла сдержать улыбки, уже настоящей, широкой, сияющей, растопившей остатки льда в душе, и едва заметно, смущённо, но очень уверенно кивнула, глядя ему прямо в глаза.
Его глаза буквально вспыхнули, загорелись таким ослепительным, чистым счастьем, такой всепоглощающей любовью, что моё сердце замерло, пропустив удар. И в следующий миг, не в силах больше сдерживаться, наши губы слились в новом поцелуе. Уже не нежном и вопрошающем, а страстном, уверенном, полном всей той любви, тоски, отчаяния и надежды, что так долго копилась между нами, не находя выхода. Он был обжигающе приятным, сводящим с ума, вызывающим дрожь во всём теле и сладкую пустоту в голове. Его рука снова оказалась на моей щеке, фиксируя, придерживая, а мои руки сами собой обвили его шею, притягивая ближе, стирая последние условности и расстояния.
Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, он откинулся назад, и его глаза горели в сгущающихся сумерках тем самым мягким, тёплым, внутренним светом, который я так безумно, так безрассудно полюбила.
— Моя девочка,– прошептал он, его голос был низким, бархатным, полным безграничного благоговения и обожания. Он прижал мою ладонь к своей груди, прямо к тому месту, где под тонкой тканью футболки должно было биться сердце, и я почувствовала его ровный, мощный ритм.— Только моя. Моя жизнь. Моя судьба. Ты… моя кровь. Моя вечность.
И в этих словах, когда-то бывших проклятием, не было ни капли той ужасающей правды, что когда-то разъединяла нас, заставляла сомневаться и бояться. В них была лишь одна правда– правда его любви. Любви, которая оказалась сильнее любого проклятия, сильнее древней жажды, сильнее самой смерти.
Я не стала ничего отвечать словами. Не было нужды. Я просто прижалась щекой к его груди, слушая ровный, медленный, умиротворяющий ритм его сердца– сердца вампира, которое билось в унисон с моим, человеческим, создавая одну, общую, прекрасную музыку. Закат почти погас, уступая место бархатной, глубокой, усыпанной мерцающими бриллиантами звёзд ночи. Где-то там, внизу, кипела жизнь, гудели машины, сияли неоновые вывески. А здесь, на крыше, в его крепких, надёжных объятиях, в этом коконе тепла и безопасности, начиналась наша вечность. И я знала– какой бы долгой, сложной и непредсказуемой она ни была, мы пройдём её вместе. До самого конца.
Он был моим вампиром. Моим монстром. Моим спасителем и моей судьбой. А я была его кровью. Его человечностью. Его любовью и его искуплением. И этого было достаточно. Более чем достаточно для целой вечности, начинавшейся прямо здесь и сейчас, под безмолвным свидетельством бесчисленных звёзд.