๑В Пасти у Зверя๑
ГЛАВА 79
В пасти у зверя.
"Т/и"
Иногда самое храброе– это попросить о помощи.
— Т/и.
Сознание возвращалось ко мне медленно и волнообразно, как прилив, принося с собой неясные, обрывочные ощущения, из которых складывалась пугающая картина реальности. Первым пришёл холод. Пронизывающий, сырой, пробирающий до костей сквозняк, гуляющий по обнажённым плечам и спине. Затем– тупая, ноющая боль в висках и затылке, отдающаяся эхом во всём теле. И наконец– осознание грубых, врезающихся в плоть верёвок на запястьях и лодыжках, сковывающих каждое движение. Но хуже всего была всёпоглощающая, густая, тёмная пустота перед глазами. На голове было надето что-то плотное, мешковина, отдающая запахом пыли, плесени и чужого пота. Она не просто мешала видеть– она душила, спутывала мысли, заставляла паниковать от недостатка воздуха. Острая, слепая, животная паника скручивала желудок в тугой, болезненный узел.
Я инстинктивно дёрнулась, пытаясь высвободить руки, но грубые узлы лишь глубже впились в кожу, вызвав новую волну боли. Из горла, пересохшего и сжатого, вырвался одиночный, бессильный стон, безнадёжно затерявшийся в гулком пространстве вокруг.
— О, кажется, наша маленькая птичка наконец-то очнулась,– раздался насмешливый, сладковатый голос где-то совсем рядом. Я узнала его– Ёнджун.
В следующее мгновение с головы дёрнули тёмный, грязный мешок. Я зажмурилась, зашипела от резкого, режущего света единственной мощной лампы, направленной мне в лицо. Мир плыл и мелькал разноцветными пятнами. Я моргала, отчаянно пытаясь заставить глаза сфокусироваться, прогнать туман в голове. Когда окружающая обстановка наконец проявилась, по спине пробежала ледяная, сковывающая волна ужаса.
Я сидела на старом, шатком деревянном стуле посреди огромного, пустого, зловещего бетонного пространства. Заброшенной комнаты или недостроенной. Высоко над головой, в темноте, зияли, как чёрные глазницы, пустые проёмы окон, сквозь которые гулял ледяной ветер, принося с собой запах разрухи и одиночества. И передо мной, вальяжно расставив ноги, смотрели на меня с холодным, голодным любопытством они. Пятеро. TXT.
Но это были не те ухоженные, улыбчивые парни, которых я видела на экранах или на музыкальных шоу. Преображение было ужасающим. Их глаза горели тусклым, недобрым алым светом, словно раскалённые угольки в полумраке. Их позы были расслабленными, но в этой расслабленности сквозила хищная, готовящаяся к прыжку грация. А когда Субин медленно, растянуто ухмыльнулся, я увидела два длинных, острых, отточенных клыка, мерзко блеснувших в свете лампы. Правда. Вся ужасная, неопровержимая, сюрреалистичная правда смотрела на меня теперь пятью парами голодных, бесчеловечных глаз.
Я попыталась закричать, призвать на помощь, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный, полный абсолютного ужаса звук. Мой рот был накрепко заткнут грубым, въевшимся в язык клочком ткани, вкус пыли, грязи и собственной крови заставил меня задёргаться сильнее, вызвав новый приступ тошноты.
— Воу, воу, успокойся, детка, полегче,– насмешливо, почти по-свойски протянул Ёнджун. Он неспешной, развалистой походкой шагнул вперёд и резко, с силой схватил меня за плечо. Его пальцы, холодные и твёрдые, как сталь, впились в обнажённую кожу с такой силой, что я взвыла от пронзительной боли сквозь кляп, и слёзы брызнули из глаз.— Видишь? Суетишься – только больнее себе делает. Мы же не хотим причинять тебе боль… пока что.
— Ну что, крошка, а ведь предупреждали же,– Кай присел на корточки прямо передо мной, его красные, горящие глаза с холодным, научным любопытством разглядывали моё искажённое болью и страхом лицо, будто я был редким, пойманным экспонатом.— Доигралась в своё милое предательство.
— Ай, прости, красотка, мы совсем забылись,– с фальшивой, слащавой заботливостью сказал Субин и резким, болезненным рывком выдернул тканевый кляп изо рта.
Я отчаянно, судорожно глотнула глоток холодного, пыльного воздуха, пытаясь прочистить пересохшее, сжатое спазмом горло.
— Вы… вы монстры…– прохрипела я, и мой собственный голос показался мне чужим, сорванным, полным бездонного ужаса.
— О, ты что-то хотела сказать, сладкая?– Субин наклонился ко мне, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Его дыхание пахло медью, старой кровью и чем-то сладковато-гнилым, смертельным.— Повтори-ка, нам всем очень интересно.
И тогда во мне что-то окончательно сорвалось. Вся накопленная ярость, весь парализующий страх, вся беспомощность и отчаяние вырвались наружу одним единственным, отчаянным, инстинктивным поступком. Я, собрав остатки слюны, плюнула ему прямо в лицо.
На секунду воцарилась шокированная, звенящая тишина. Казалось, даже ветер замер в ожидании. Потом лицо Субина исказилось от отвращения, немедленной, дикой ярости. Его алые глаза вспыхнули адским пламенем.
— Ах ты, мелкая, ничтожная тварь!– он прошипел сквозь стиснутые зубы, и его голос стал низким, скрежещущим, нечеловеческим. Со всей чудовищной силы он ударил меня раскрытой ладонью по груди.
Удар был сокрушительным, лишающим дыхания и сознания. Стул вместе со мной опрокинулся назад, я с оглушительным, эхом разнёсшимся по залу, грохотом ударилась о бетонный пол. Острая, жгучая, разрывающая боль пронзила грудную клетку, вышибая из лёгких последний глоток воздуха. Я лежала на боку, скрючившись, привязанная к опрокинутому стулу, не в силах пошевелиться, захлёбываясь беззвучными, прерывистыми рыданиями. Мир плыл и темнел перед глазами.
— Молчи, сука,– раздался надрывный, полный ненависти голос Техёна. Он грубо, с силой поднял меня вместе со стулом, дёрнув за волосы так, что в глазах потемнело от новой, свежей волны тошноты и боли.— Ещё одно слово, и мы начнём ломать тебя по-настоящему.
— Будь паинькой, если не хочешь умереть здесь, в одиночестве, мразь,– тут же, словно эхо, подключился Бомгю, подходя ближе и смотря на меня сверху вниз. Его лицо было искажено презрительной гримасой.— А то увидишь своих мальчиков в самый последний раз, и то– издалека.– Он мерзко, беззвучно рассмеялся, и этот звук был хуже любого крика.
— Мрази! Отпустите меня!– снова выкрикнула я, уже почти не надеясь, снова пытаясь вырваться, хотя разум уже понимал полную, унизительную тщетность моих усилий. Моё тело предательски дрожало от боли и страха.
Ёнджун, не говоря ни слова, с холодной жестокостью нанёс ещё один удар– на этот раз сжатым кулаком по щеке. Моя голова дёрнулась в сторону с противным хрустом, в ушах зазвенел оглушительный колокол, а во рту появился знакомый, металлический вкус крови. Губа тут же распухла.
— Что ты там вякнула?– он прошипел, его лицо снова оказалось перед моим.— На меня, в глаза смотри, когда со мной разговариваешь, тварь,– он грубо, почти выламывая кость, схватил меня за подбородок. Его глаза горящее совсем близко, два бездонных, кровавых озера чистой, немытой ненависти.— Так-то лучше,– он отпустил моё лицо с таким отвращением, будто коснулся чего-то грязного, и затем несильно, почти отечески, похлопал по той же самой щеке, от чего боль вспыхнула с новой, ослепляющей силой.
Всё моё тело ныло и горело, как один сплошной, избитый синяк. Губа распухла и кровоточила, щека пылала огнём, в груди саднило и ныло от сокрушительного удара. Отчаяние накатывало новой, тяжёлой волной, угрожая захлестнуть с головой.
— Ну что, красотка, а теперь к самому главному,– Бомгю снова подошёл ко мне и с отвратительной, нежностью начал поправлять мои растрёпанные, выпавшие из причёски волосы, его прикосновения заставляли мою кожу покрываться мурашками леденящего омерзения.— Ты должна выглядеть… эффектно для своих мальчиков. Так что приведём тебя в порядок. Сделаем красиво.
Я попыталась отвести взгляд, не выдерживая этого ледяного, голодного взгляда, но он снова, уже мягче, поднял мой подбородок.
— Молодец, послушная девочка,– он снова похлопал меня по небитой щеке, и в его голосе звучала странная, извращённая ласка, от которой становилось ещё страшнее.
Я плюнула бы ему в лицо как и Субину, если бы во мне оставалось хоть капля сил. Вместо этого я просто бессильно повела головой, чувствуя, как слабость и холодный ужас накатывают новой, всё смывающей волной. Но где-то очень глубоко внутри, под пластами боли и страха, теплилась крошечная, упрямая искра. Они придут. Мои парни. Он придёт. Я должна была верить. В этом был единственный смысл.
В это время Кай с холодной профессиональностью настраивал камеру на штативе, направляя объектив прямо на меня, на моё избитое, заплаканное лицо. Красная лампочка замигала, как зловещий глаз циклопа. Началась запись.
Они говорили свои отрепетированные угрозы, свои саркастичные насмешки, играя на камеру, демонстрируя свою силу и мою полную, абсолютную беспомощность. И тогда, собрав последние капли сил, вдохнув полной, больной грудью, я крикнула в ненавистный объектив, вкладывая в крик всю свою любовь и весь свой страх:
— Не приходите сюда! Это ловушка!
Последовал очередной, привычный уже удар по голове. Всё поплыло, задрожало, стало серым и неясным. Кто-то грубо дёрнул меня за волосы, запрокинув голову, обнажив уязвимую шею. Я увидела склоняющееся ко мне, расплывающееся в глазах лицо Субина, его обнажённые, длинные клыки, почувствовала его горячее, противное дыхание на своей коже…
Потом свет камеры погас, оставив после себя лишь тёмное пятно в сетчатке. Меня ещё несколько раз, уже почти машинально, ударили для верности, для острастки, и оставили сидеть в наступившей темноте, привязанную к этому проклятому стулу. TXT отошли к старому, разваленному дивану у дальней стены, громко смеясь, перебрасываясь похабными шутками и обсуждая что-то, совершенно меня не стесняясь.
И вот тогда я заплакала. Тихо, беззвучно, опустив голову на грудь. Горячие, солёные слёзы текли по разбитому, пыльному лицу, смешиваясь с кровью, горечью и пылью. Я плакала не от физической боли. Я плакала от всепоглощающего, душащего страха за них. За своих мальчиков. За Сону.
В памяти, словно кадры старой, заезженной плёнки, всплывали образы: его редкая, по-настоящему счастливая улыбка, его сосредоточенное, одухотворённое лицо, склонённое над клавишами рояля, его прохладное, бережное прикосновение к моей щеке, его тихие, искренние слова на том балконе… Вся наша короткая, такая насыщенная и такая хрупкая история проносилась перед моим внутренним взором. И тот момент, когда я не ответила на его чувства, оттолкнула из-за собственного страха, теперь жёг изнутри жгучим, едким раскаянием.
— "Прости,– мысленно, отчаянно молилась я, не зная уже, к кому обращаюсь– к Богу, к судьбе, к нему самому.— Прости, что была такой слепой, такой глупой и такой трусливой. Прости, что не сказала тебе тогда всего, что чувствовала… что чувствую."
Я молилась, чтобы они не пришли. Чтобы обошли эту ловушку стороной. И в то же время отчаянно, истерично надеялась, что они уже мчатся сюда, снося всё на своём пути. Что он уже близко.