๑Ярость во Тьме๑
ГЛАВА 78
Ярость во тьме.
"Сону"
Я стал вампиром, чтобы жить вечно. Но я ожил, только встретив тебя.
— Сону.
Настоящая любовь не требует, чтобы ты отказывался от себя. Она принимает тебя всего.
— Т/и.
Зал ревел вокруг нас, как единый, огромный, обезумевший от восторга и адреналина организм. Овации, пронзительные, срывающиеся на фальцет крики тысяч глоток, слепящие, беспрестанные вспышки бесчисленных камер – всё это сливалось в один сплошной, оглушительный, физически ощутимый гул, бивший в уши, в виски, в самое нутро, угрожая свалить с ног. В моих руках, белых от напряжения, лежал невероятно тяжёлый, холодный, отполированный до ослепительного, зеркального блеска трофей– "Альбом года". Он должен был бы греть ладони, излучать тепло великого достижения, но я чувствовал лишь ледяную тяжесть металла, проникающую глубоко под кожу, до самых костей. Всё моё существо, каждая фибра души, каждый нерв, был прикован не к нему, а к ней. К единственному спокойному, светлому и такому хрупкому пятну в этом бушующем, безумном море всеобщего помешательства.
Я видел, как она ушла. Уловил это движение краем глаза, зафиксировал его на каком-то древнем, подсознательном, охотничьем уровне, даже не прерывая своей сияющей, публичной улыбки, обращённой к бесконечным рядам камер. Увидел, как она, всё ещё сияя от счастья за нас, с лёгкой, извиняющейся улыбкой пробирается между столиками, прижимая к уху светящийся экран телефона.
"Работа, – мелькнула у меня привычная, успокаивающая, почти бытовая мысль.—Всегда работа. Даже в такой момент. Ничего страшного. Разберётся и вернётся".
Я почти не волновался тогда. Этот зал, залитый светом, заполненный до отказа людьми, охраной, пронизанный миллионами взглядов, казался самым безопасным местом на всей планете. Что вообще могло случиться в самом эпицентре нашего триумфа, под прицелом всех объективов мира?
Я продолжил говорить свою часть речи, шутить с ребятами, подыгрывать всеобщему ликованию, поднимая этот проклятый, холодный трофей над головой под новый взрыв аплодисментов. Но где-то на самых задворках сознания, в том тёмном, первобытном уголке, что всегда, даже во сне, остаётся настороже, уже зашевелился маленький, противный, ядовитый червячок тревоги. Он шептал что-то невнятное, тягучее и настойчиво тревожное. Я отмахивался от него, как от назойливой мухи, впиваясь взглядом в сияющее лицо Чонвона, пытаясь найти в нём опору. Прошло пять минут. Десять. Её всё не было на месте. Её стул за нашим столом зиял пустотой, как свежая, незаживающая рана.
—|Она что, застряла в коридоре? Разминулась с координатором"– мысленно, почти телепатически, поинтересовался я у Ники, продолжая ослепительно улыбаться и махать рукой в сторону неистовствующего фан-сектора.
Ники, стоявший рядом и не переставая сиять, как новогодняя ёлка, метнул короткий, почти незаметный, но до жути точный контрольный взгляд в ту сторону, где она исчезла. Его широкая, беззаботная улыбка на долю секунцы дрогнула, сменившись лёгкой складкой озабоченности между бровей.
—|Не вижу. Может, в уборную отошла?– ответил он таким же беззвучным, но полным внезапной напряжённости взглядом.
Но тревога уже нарастала, как снежный ком, катящийся с горы. Из крошечного червячка она превращалась в острое, колющее, ледяное лезвие, вонзившееся мне прямо под рёбра, в самое солнечное сплетение. Слишком долго. Слишком тихо. Слишком… пусто. Эта пустота на её месте кричала громче, чем весь ревущий зал.
—|Чонвон,– мысленно, вкладывая в этот безмолвный, отчаянный зов всю нарастающую, паническую тяжесть, послал я импульс нашему лидеру, который как раз плавно и благодарно завершал свою проникновенную речь.— Заканчивай. Быстрее. Т/и нет. Уже долго. Что-то не так. Я это чувствую. Костями чувствую.
Чонвон, истинный профессионал до кончиков пальцев, не прервал ни единого слова, не дрогнул и не запнулся. Его голос оставался ровным, тёплым и искренним. Но я, знавший его как себя, видел, как под безупречно сидящим дорогим костюмом напряглись и сдвинулись мышцы его плеч, как его взгляд, всегда такой собранный, стал чуть более острым, сканирующим первые ряды. Он мастерски, почти незаметно для зрителя, сократил заключительную часть до абсолютного минимума, мы все вместе, как по незримой команде, синхронно поклонились под оглушительные не смолкающие аплодисменты и, улыбаясь, словно марионетки, покинули сияющую, но внезапно ставшую чужой сцену.
Как только мы сошли за кулисы, в полумрак запасного выхода, где пахло пылью и холодным металлом, улыбки мгновенно, словно по щелчку, исчезли с наших лиц. Маски упали, обнажив подлинный, животный, дикий ужас. Воздух за кулисами был густым и тяжёлым, пропитанным нашим общим страхом.
— Где она?– первым, срывающимся от напряжения голосом выдохнул Джейк, его глаза, широкие и испуганные, бегали по окружающей суете гримёрок и бегающих техников, выискивая единственное нужное лицо.— Кто-нибудь видел Т/и?
— Никто не видел?– резко, почти грубо, с подавленной яростью бросил Чонвон подошедшему взволнованному, вспотевшему координатору. В его голосе теперь была не сталь, а раскалённый докрасна металл, готовый взорваться.
Тот лишь растерянно, беспомощно развёл руками, его лицо побледнело, стало землистым.
— Я… я думал, она с вами… После вашей речи… Я не…
Ледяная, абсолютная, всепоглощающая пустота начала быстро, как яд, разливаться у меня внутри, вымораживая всё на своём пути– остатки надежды, разум, тепло. Это был не страх. Это было знание. Предчувствие неминуемого конца, того самого, которого я боялся больше всего на свете. Я рванулся вперёд, слепо, не видя ничего вокруг, протискиваясь сквозь толпу переодетых артистов, суровых охранников и суетливых техников, сканируя каждый тёмный уголок, каждое мелькающее лицо, втягивая воздух полной грудью, пытаясь уловить, вычленить единственный, родной, сладкий запах среди этого густого коктейля из парфюмов, пота и грима. Ребята были тут же, рядом, их взгляды метались с той же животной, первобытной, знакомой до слёз тревогой. Мы снова были стаей. Стаей, почуявшей, что у них отняли самого слабого и самого дорогого члена.
И тут я их не увидел. Точнее, не увидел их. TXT. Их столик в первом ряду, который ещё несколько минут назад был чёрным пятном на празднике, был теперь абсолютно пуст. Совершенно, зловеще пуст. Словно их и не было вовсе. Ни крошек, ни намёка на присутствие. Только смятая салфетка и два полупустых бокала, стоящие как надгробия.
— Нет,– вырвался у меня сдавленный, хриплый, нечеловеческий шёпот, и весь мир вокруг замер, остановился, потерял все цвета и звуки, превратившись в чёрно-белую, немую картину ужаса.— НЕТ!
В этот самый момент, будто нарочно, словно насмехаясь над нами, у Джея в кармане отчаянно, назойливо завибрировал телефон. Он машинально, на автомате, дрожащими пальцами достал его, взглянул на экран– и его лицо стало абсолютно белым, прозрачным, как восковая бумага. В его глазах, всегда таких уверенных и спокойных, читался чистый, нефильтрованный, детский ужас. Ужас, перед которым меркли все наши вековые кошмары.
— Ребята…– его голос сорвался, превратился в скрип, в хриплый выдох. Он не мог вымолвить больше ни слова, лишь молча, с трясущейся руки, протянул телефон с ярко горящим экраном.
Мы столпились вокруг него, инстинктивно загораживая его от посторонних глаз, создавая живой, дрожащий от ярости щит. На экране был запущен короткий, тряский, снятый на любительскую, дрожащую камеру видеофайм. Тёмное, сырое, бетонное помещение, похожее на подвал или заброшенный технический этаж. И в центре, в луче единственного фонаря… она. Моя девочка. Моя Т/и. Привязанная к металлическому стулу толстыми, верёвками. Её прекрасное, изысканное вечернее платье, в котором она сияла для нас, было порвано в клочья, лицо– мертвенно-бледное, заплаканное, в глазах, полных слёз, стоял такой немой, всепоглощающий, бездонный ужас, что у меня сжалось и остановилось сердце. Казалось, оно просто разорвалось в груди.
Камера дёрнулась, и в кадр, неспешно, словно главный актёр на сцене, вошёл он. Субин. Он ухмыльнулся в объектив, и эта ухмылка, полная сладковатого, ядовитого презрения, была самой отвратительной, самой кошмарной вещью, что я видел за всю свою долгую, полную ужасов жизнь.
— Смотрите, кто у нас в гостях!– его голос был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид.— Ваша маленькая надежда, ваша муза, ваш… донор. Ну что, детка, скажи что-нибудь своим милым, благородным вампирчикам. Попроси их о помощи. Умоляюще.
— Не приходите сюда!– выкрикнула она из последних сил, и в её надорванном, полном слёз и боли голосе была не мольба, а отчаянная, жертвенная, разрывающая душу решимость.— Это ловушка! Не слушайте их! Не…
Последовал резкий, глухой, влажный удар по голове. Она застонала, коротко, страшно и безнадёжно, и безвольно, как тряпичная кукла, опустила голову на грудь. Потом кто-то, я с леденящим душу ужасом узнал по манере движений– Кая, грубо, с жестокостью схватил её за волосы и оттащил голову назад, обнажив хрупкую, беззащитную, пульсирующую жилками шею. Субин медленно, с театральным, сладострастным наслаждением, приблизился к её горлу, его длинные, отточенные клыки мерзко блеснули в полумраке. Он был так близко, что его ледяное дыхание, должно быть, обжигало её кожу.
— До скорой встречи, братья,– прошипел он прямо в объектив, и его глаза, эти пустые, мёртвые озёра, загорелись алым, дьявольским огнём.— Не заставляйте себя ждать. Игры… только начинаются. Приходите поиграть. Цена проигрыша… вам известна.
Видео резко, на самой зловещей ноте, обрезалось. Экран погас.
Во мне что-то порвалось. Окончательно и бесповоротно. Снесло, разорвало в клочья все плотины, все ограничения, все данные себе и им обещания. Ярость, древняя, слепая, всепоглощающая, дикая и первобытная, затопила меня с головой, смывая всё остальное– разум, страх, осторожность, саму человеческую сущность. Я услышал низкое, рычащее, исходящее из самой глотки, из самой глубины ада эхо– это рычали, не сговариваясь, все семеро. Моё зрение обострилось до сверхъестественного, мучительного предела, мир окрасился в багровые, кровавые, пульсирующие тона, я видел каждую пылинку, танцующую в воздухе, каждую каплю пота на лице перепуганного охранника, каждую прожилку в мраморе пола. Я чувствовал, как из дёсен выступают длинные, острые, жаждущие крови клыки, как ногти впиваются в ладони, удлиняясь и превращаясь в настоящие, стальные когти. Мы преобразились. Не в безумных, неуправляемых зверей, как это было тогда, в начале. Мы превратились в нечто иное. В оружие. В смерть. В безупречное, хладнокровное воплощение мести.
— СУБИН!– моё рычание уже почти не было человеческим голосом, оно было похоже на скрежет ломающихся камней, рвущегося металла и предсмертного хрипа.— Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КРОШЕЧНЫЕ КУСКИ! Я ВЫРВУ ТВОЁ ГНИЛОЕ СЕРДЦЕ И ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЪЕСТЬ ЕГО!
— Где они?!– проревел Чонвон, его глаза пылали настоящим, алым, адским пламенем, освещая полумрак вокруг. Он с нечеловеческой, свирепой силой схватил за грудки перепуганного до полусмерти охранника, приподняв его над землёй.— Где они могли быть?! Все подвалы! Все технические помещения! Все чертовы щели в этом здании! ГОВОРИ, СЕЙЧАС ЖЕ!
Но я уже не слушал. Я закрыл глаза, отсекая все ненужные звуки, все лишние запахи, весь этот жалкий, суетливый мир. Я искал её. Её уникальный, неповторимый, сладкий, как самый желанный нектар, запах, знакомый мне до последней, самой сокровенной нотки. Её страх. Её боль. Её жизнь, которая была для меня дороже всех звёзд, всех веков, всей вселенной.
И я поймал его. Слабый, едва уловимый, как паутинка, но такой отчётливый шлейф её аромата, смешанный с медным привкусом её крови и горьким запахом абсолютного, животного страха. Он уходил вглубь здания, вниз, в тёмные, сырые подвалы, в старые, заброшенные, пропахшие плесенью и смертью тоннели, туда, куда не доносился больше шум праздника.
Я рванулся вперёд, не оглядываясь, не думая, не видя ничего, кроме красной пелены перед глазами, сноя на своём пути всё, как ураган, как лавина, как сама смерть. Я знал, что остальные– мои братья, моя стая, моя единственная семья– уже бежали следом, их ярость была такой же всепоглощающей, их цель– такой же единственной и святой.
Они взяли её. Они тронули её. Они причинили ей боль.
И теперь им не было спасения. Ни на этой земле. Ни в самом тёмном аду.
—|Держись,– послал я отчаянный, окровавленный мысленный импульс в пустоту, в никуда, сквозь стены и расстояния, безумно надеясь, что её душа, её сознание хоть как-то, хоть на мгновение почувствуют его.— Держись, моя девочка. Мы уже в пути. Я найду тебя. Я всегда найду тебя. И я сделаю с ними то, на что они сами, добровольно, обрекли себя сегодняшней ночью. Это будет не убийство. Это будет искупление.