๑Триумф и Падение๑
ГЛАВА 77
Триумф и падение.
"Т/и"
Сила– не в отсутствии страха, а в умении идти ему навстречу.
— Т/и.
Зал сиял ослепительным, почти нереальным, сюрреалистичным светом. Тысячи огней, бесчисленные грани массивных хрустальных люстр, слепящие, беспрестанные вспышки сотен фотокамер и восторженные, полные слёз и обожания глаза фанатов– всё это сливалось в одно огромное, сверкающее, пульсирующее живое море. Воздух был густым, тяжёлым и сладким, пропитанным смесью дорогих духов, шипящего в бокалах шампанского и всепоглощающего, электризующего предвкушения. Он буквально гудел, вибрировал от возбуждённого гомона тысяч голосов, от мощных, сокрушающих аккордов фанфар и сдерживаемых, готовых вот-вот вырваться наружу криков. Я сидела за их столом, в самом первом, почётном ряду, и пыталась дышать ровно и глубоко, но сердце бешено колотилось где-то в основании горла, оглушительно стуча в унисон с музыкой и отзываясь глухими ударами под тонкой, шелковистой тканью моего вечернего платья.
Рядом, за соседними столиками, располагался весь цвет индустрии– сияющие знаменитости, влиятельные, с каменными лицами продюсеры, главы крупных компаний, чьи улыбки были такими же безупречными, отполированными и холодными, как и золотые статуэтки, сверкавшие на сцене. И всё же моё внимание, как и внимание, кажется, всего зала, было приковано только к ним. К Enhypen. К моим мальчикам. И… к ним. TXT. Они сидели через несколько столов, словно тёмное, массивное, дышащее угрозой пятно на этом ярком, сияющем, праздничном полотне вечера. Они улыбались, вежливо, почти механически аплодировали, но их глаза… их глаза были абсолютно пустыми и холодными, как у стаи изысканных, терпеливых хищников, затаившейся в тени и со скукой наблюдающей за своей ничего не подозревающей добычей. Их альбом уже взял одну награду– "Лучший электронный трек",– но когда на гигантских экранах возникло улыбающееся, сияющее лицо Чонвона в номинации "Лучший альбом года", по их застывшим, идеальным маскам пробежала едва заметная, но от того не менее пугающая судорога чистой, неподдельной, древней злости.
— И победителем становится… ENHYPEN!– грянул восторженный, торжествующий голос ведущего, и казалось, сама Вселенная на секунду замерла, вбирая в себя воздух, а затем взорвалась оглушительной волной звука.
Зал взорвался. Оглушительные, бешеные, срывающие голос овации обрушились на сцену. Казалось, самые стены и пол дрогнули от этого рева. Ребята вскочили со своих мест, их лица, обычно такие сдержанные, исказились от неподдельного, шокированного, почти детского счастья. Они сияли, как те самые люстры над их головами, обнимая, толкая, хлопая друг друга по спинам. Я вскочила вместе со всеми, хлопая в ладоши до онемения кончиков пальцев, крича что-то бессвязное, сиплое от переполнявшего меня восторга, глядя, как они, мои мальчики, прошедшие через настоящий ад и выстоявшие, поднимаются на главную сцену мира за главной, самой желанной наградой своей жизни.
Они стояли там, в самом эпицентре света, под одиночными, почти божественными лучами софитов, такие красивые, величественные и в тот же миг такие уязвимые, такие человеческие в своей чистой, безграничной радости. Слёзы, не скрываемые и не стыдящиеся, блестели на их длинных ресницах, отражая миллионы огней зала. Чонвон говорил речь– его голос дрожал от сдерживаемых эмоций, но был твёрдым и уверенным, он благодарил компанию, родителей, фанатов, всех, кто был с ними все эти долгие, трудные годы. Потом он передал микрофон Джейку, тот, смущённо улыбаясь, передал Ники. Они перебивали друг друга, смеялись, были живыми, настоящими, и в этом не было ни капли фальши или наигранности– только искреннее, выстраданное счастье.
И Сону… Сону взял микрофон последним. Он сделал небольшую, многозначительную паузу, окинув медленным, влажным от слёз взглядом этот бушующий океан счастья, и его взгляд, острый и цепкий, казалось, на секунду задержался на мне, в первых рядах, выжигая всё вокруг своим интенсивным, полным скрытого смысла сиянием.
— Это… это не конец нашей истории,– произнёс он, и его голос, обычно такой уверенный и стальной, срывался, выдавая всю глубину переполнявших его эмоций.— Это всего лишь новая глава. Самая важная на сегодня. Спасибо тем, кто верил в нас, когда в нас, казалось, никто не верил. И…– он снова посмотрел прямо на меня, и в его взгляде было столько тепла, благодарности и чего-то ещё, более глубокого, что у меня перехватило дыхание,— …спасибо тем, кто всегда остаётся рядом. В тени. Без чьей поддержки, без чьей веры… этой главы бы просто… не было.
Он не назвал имён. В этом не было нужды. В его улыбке, в сиянии его глаз, в дрожи его рук, сжимавших статуэтку, я прочитала всё: всю боль прошлого, всю надежду на будущее, и ту тихую, безмолвную, но такую прочную, нерушимую благодарность, что навсегда связала нас невидимой, но прочнейшей нитью. В этот миг он был по-настоящему, до слёз счастлив. Я видела это. Чувствовала каждой клеточкой своего тела, каждым ударом своего сердца.
И ровно в этот самый момент, на самом пике всеобщего ликования, когда счастье достигло своей кульминации, на дне моей изящной, вечерней сумочки отчаянно, назойливо, словно предсмертный стон, завибрировал телефон. Настойчиво, требовательно, с пугающей регулярностью, словно сигнал тревоги, заглушаемый всепоглощающим грохотом оваций. Я машинально, почти не глядя, потянулась за ним, предположив, что это какой-то взволнованный сотрудник или паникующий координатор. Но на экране, ярко выделяясь на чёрном фоне, горел незнакомый номер, состоящий из сплошных, зловеще повторяющихся девяток, что выглядело сюрреалистично и неестественно.
"Не сейчас,– промелькнула у меня паническая, отчаянная мысль,— умоляю, только не сейчас. Дай им побыть счастливыми. Дай мне запомнить этот миг".
Но звонок не утихал, его навязчивая, грубая вибрация отдавалась острой болью в моих костяшках, сжимавших тонкий корпус телефона. Ребята заканчивали речь, готовились сойти со сцены под непрекращающиеся, оглушительные овации. Сердце сжалось в комок ледяного, животного предчувствия. Шепча "простите" и извиняясь перед соседями, я проскользнула мимо коленей сидящих, отступая назад, в сторону, в более тихую и безлюдную зону за массивными, холодными мраморными колоннами, где оглушительный гул зала превращался в приглушённый, далёкий, но оттого не менее зловещий грохот.
— Алло?– ответила я, всё ещё пытаясь уловить остатки улыбки на своих губах, всё ещё находясь под гипнозом только что увиденного триумфа, под теплом взгляда Сону.
— Сладкая картинка, да?– раздался в трубке голос. Леденящий, до боли знакомый, насыщенный ядовитой, сладковатой насмешкой. Субин.— Все такие сияющие. Такие довольные собой. И он так на тебя смотрел. Так трогательно. Прямо до тошноты.
Кровь буквально застыла в моих жилах, превратившись в острые, колющие кристаллы льда. Улыбка мгновенно сползла с моего лица, уступив место маске абсолютного, парализующего ужаса. По спине пробежали ледяные мурашки.
— Что тебе нужно?– прошептала я, сжимая телефон так, что тонкий пластик угрожающе затрещал, а костяшки пальцев побелели, лишаясь крови.— Как ты посмел… позвонить… сейчас…
— Я же предупреждал,– его голос стал тише, шёпотом, но от этого лишь опаснее, ядовитее, он шипел, как гадюка, готовящаяся к укусу. Каждое слово было отточенным отравленным лезвием, вонзающимся прямо в мозг.— Не надо было так сближаться с ними. Не надо было позволять ему смотреть на тебя вот так. Смотреть так, как будто ты что-то для него значишь. Как будто ты можешь быть его спасением. Теперь ты– не просто добыча. Ты– сообщение. И мы его доставим. Лично. В самых ярких красках.
Его слова были такими чёткими, такими… невероятно, пугающе близкими. Словно он говорил не в трубку, а стоял прямо за моим плечом, его холодные губы почти касались моего уха, а ледяное дыхание струилось по моей коже. Ужас, настоящий, первобытный, сковал всё моё тело, парализовав волю.
Я медленно, почти механически, словно во сне, отвела телефон от уха и обернулась, повинуясь древнему инстинкту, кричавшему об опасности, нависшей в двух шагах.
Они стояли там. В густом полумраке, всего в паре метров за моей спиной. Пятеро. Сплочённая, монолитная, неумолимая стена из тёмной энергии. Их красные, горящие в темноте, словно раскалённые докрасна угли, глаза были прикованы ко мне с гипнотизирующей интенсивностью. Субин опускал свой телефон, и его губы, искажённые в беззвучной, широкой, обезумевшей ухмылке, казались самым ужасным, самым кошмарным зрелищем, что я видела за всю свою жизнь.
Я инстинктивно открыла рот, чтобы закричать, чтобы издать хоть какой-то звук, предупредить кого-то, позвать на помощь, но было уже поздно. Мир сузился до этой тёмной, холодной ниши, отрезанной от праздника. Кто-то из них, невидимый в густой, почти осязаемой тени, двинулся с нечеловеческой, пугающей, размытой скоростью. Я даже не успела увидеть движение– лишь почувствовала резкий, жгучий, сокрушительный удар по голове. Звук хруста, отдавшийся внутри черепа.
Мой мир взорвался ослепительной, всепоглощающей белой болью, которая мгновенно, как прилив, сменилась наступающей, непроглядной, густой как смоль тьмой. Последнее, что успел зафиксировать мой расплывающийся взгляд, прежде чем сознание полностью угасло и погрузилось в небытие,– это ярко освещённая, сияющая сцена вдали. Они всё ещё стояли там, с сияющими, по-детски счастливыми лицами, поднимая над головами свой тяжёлый, сверкающий на все лады трофей. Сону запрокинул голову и смеялся, зажмурившись от счастья, и его улыбка была такой ослепительной, такой беззаботной, такой бесконечно, мучительно далёкой от того кошмара, что уже поглотил меня целиком…
А потом всё погасло. Полностью. Осталась только беззвёздная, безвоздушная тишина и леденящая, абсолютная пустота.