๑Десять Минут Хаоса๑
ГЛАВА 68
Десять минут хаоса.
"Сону"
Любовь– это когда твоё сердце бьётся в унисон с чьим-то ещё.
— Т/и.
Она выиграла. Снова. Эта чертовка с глазами, полными упрямства, и сердцем, слишком большим для её же собственного хрупкого тела, выиграла пари, которого я даже не заключал. Десять минут. Десять проклятых, вечных минут наедине в четырёх стенах, пахнущих её духами и моим отчаянием. Что она могла хотеть обсудить? Мою "невыносимость"? Мою "заботу, которая нуждается в работе"? Или то, что произошло утром в зале? То, от воспоминаний о котором кровь до сих пор стынет в жилах, одновременно бешено пульсируя в висках, напоминая о том, кто я есть, и о том, кем она заставляет меня становиться.
Я сидел в кресле у себя в комнате, делая вид, что погружён в просмотр контрактов, но буквы расплывались перед глазами в бессмысленные чёрные червячки. Всё моё существо, каждая его проклятая частица, была настроена на неё, как спутник на сигнал. Я слышал, как она перемещается по гостиной, как говорит с Чонвоном о каких-то бытовых мелочах, как её смех– лёгкий, серебристый, словно удар хрустального колокольчика– на секунду разрезал тяжёлый, спёртый воздух в нашем общем пространстве. Каждый её звук был иглой, вонзающейся мне под кожу, напоминая о её близости, её уязвимости, её жизни.
Они все наконец разошлись по своим норам, притворяясь, что не ждут, чем закончится этот дурацкий, роковой "разговор". Предатели. Я остался один в гостиной, притворяясь, что всё ещё поглощён бумагами, хотя единственное, что я видел,– это её образ, выжженный на сетчатке.
Дверь скрипнула. Она вошла. И закрыла за собой дверь. Этот тихий, чёткий щелчок прозвучал громче любого хлопка, словно захлопнулась крышка моего гроба.
— Ну что?– я не поднял головы, продолжая водить пальцем по строчкам, которых не видел и не понимал.— Твои десять минут пошли. Говори. Я слушаю.
Она не ответила. Я слышал лишь её тихое, ровное дыхание. Она стояла и смотрела на меня. Я чувствовал её взгляд на себе, как физическое прикосновение– тёплое, настырное, добирающееся до самых потаённых уголков.
— Я не буду извиняться,– наконец сказала она. Её голос был тихим, но стальным, без малейшей дрожи.— Ни за что.
Это было настолько не то, что я ожидал услышать, что я всё-таки поднял на неё взгляд, отложив в сторону бесполезную папку.
— Что?
— За то, что произошло утром. За то, что полезла туда, куда не следует. За то, что заставляю тебя… чувствовать. Я не буду извиняться,– она скрестила руки на груди, её подбородок был упрямо поднят, а во взгляде читалась решимость, способная свергать горы.— Потому что ты тоже был не прав.
Я откинулся на спинку кресла, оценивая её с ног до головы. Какая наглость. Какая восхитительная, сумасшедшая, самоубийственная наглость.
— Я был не прав?– я издал короткий, сухой звук, больше похожий на рычание, чем на смех.— Напомни-ка мне, кто кого прижал к стене, как бабочку к стеклу?
— Ты,– она не моргнула, не отвела взгляда.— Но ты сделал это не потому, что хотел меня напугать или унизить. Ты сделал это, потому что испугался сам. До паники. Испугался того, что почувствовал. И я не виновата в твоих чувствах, Сону. Ты сам должен с ними разобраться. А не срываться на мне.
Я замер. Она снова, с пугающей точностью, говорила те самые слова, что заставляли мои тщательно возведённые стены рушиться с оглушительным грохотом. Она видела слишком много. Слишком глубоко. Она, как тот самый луч света, что проникает в тёмную комнату и выставляет на показ всю пыль и паутину, которую я годами прятал.
— Ты не представляешь, о чём говоришь,– прошипел я, поднимаясь с кресла. Мне нужно было доминировать в этой ситуации, вернуть себе иллюзию контроля, заткнуть этот источник правды, что бил из неё, как родник.— Ты играешь с огнём, маленькая девочка. И когда ты обожжёшься, когда этот огонь испепелит тебя дотла, виноват в этом буду только я. И это убьёт меня. По-настоящему.
— Перестань называть меня маленькой девочкой!– её глаза вспыхнули красным огнём. Она подошла ко мне вплотную, не уступая мне в упрямстве, её хрупкая фигура казалась вдруг наполненной несгибаемой силой.— Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты можешь со мной сделать. Я видела твою историю, написанную кровью на стенах твоей памяти. И я всё ещё здесь. Стою перед тобой. Может, пора бы тебе уже это понять и перестать прятаться за свои проклятые, истрёпанные временем стены!
— А ТЫ ПЕРЕСТАНЬ ИХ ЛОМАТЬ!– мой рёв оглушил даже меня самого. Всё напряжение дня, недели, всех этих бесконечных столетий одиночества и борьбы вырвалось наружу единым, сокрушительным потоком. Я схватил её за плечи, не чтобы причинить боль, а чтобы встряхнуть, достучаться, заставить отступить, испугаться, наконец.— Ты видишь эту трещину? Ту, что ты протаранила своим упрямством? Ты видишь, что оттуда лезет? Ты хочешь это увидеть? ХОЧЕШЬ УЗНАТЬ, ЧТО Я ТАМ ПРЯЧУ?!
Я чувствовал, как она дрожит под моими пальцами, но её взгляд не отводился, в нём не было и тени отступления.
— Да!– выкрикнула она, и в её голосе звенели слёзы, которые не текли по щекам.— Хочу! Потому что, что бы это ни было, как бы уродливо и страшно оно ни было– это часть тебя! А я…
Она запнулась, и её голос дрогнул, но не от страха, а от нахлынувшей эмоции, слишком сильной для её маленького тела.
— А я, чёрт возьми, кажется, влюбляюсь во все твои части, Сону! Даже в те, что ты сам ненавидишь и боишься!
Тишина.
Она повисла между нами, густая, тяжёлая, взрывоопасная, словно перед разрядом молнии. Мои пальцы разжались сами собой. Я отступил на шаг, словно меня ударили в грудь. Я смотрел на неё, на её раскрасневшееся лицо, на её губы, сложившиеся в упрямую, дрожащую линию, на её глаза, полные слёз, которые она отказывалась проливать, словно боялась, что они потушат тот огонь, что пылал между нами.
Она сказала это. Вслух. Вынесла это между нас, как вызов. Как приговор. Как самое прекрасное и самое ужасное, что я слышал за всю свою долгую, никчёмную жизнь.
И в этот миг мои соБственные смутные, отринутые чувства обрели форму, имя и страшную, неотвратимую реальность. Это не была жажда. Это не было преломлённой через магию крови одержимостью. Это было… это. Чистое, необусловленное, безумное чувство, против которого у меня не было защиты.
— Ты…– я попытался что-то сказать, что-то отвергнуть, что-то уничтожить– её, себя, эти слова,– но слова застряли в горле мёртвым, безжизненным комом.
И в этот самый момент, когда мир сузился до размера комнаты и до двух пар глаз, ищущих ответы друг в друге, воздух вокруг нас изменился. Он стал резким, электрическим, чужим. В нём появился привкус– пыли веков, окислившегося металла и старой, запекшейся крови. Знакомый. Ненавистный. Принадлежащий им.
Наши глаза встретились, и в её взгляде, ещё секунду назад полном огня и признания, я прочитал тот же самый, леденящий душу ужас, что сковал и меня. Мы оба почувствовали это одновременно. Не думали. Не анализировали. Просто узнали.
Они здесь. Где-то совсем близко. TXT. Тени прошлого, пришедшие за своим долгом.
Все личные драмы, все признания, все ссоры и боль мгновенно обесценились, сменившись одним древним, первобытным инстинктом, заглушавшим всё остальное,– защитить. Защитить её.
— В свою комнату,– мои слова прозвучали тихо, но с той неоспоримой, стальной интонацией, что не допускала возражений. В моём голосе не было места ни страху, ни сомнениям, только холодная ярость.— Сейчас же. Запрись. Не выходи и не открывай никому, пока я сам не позволю.
Она кивнула, коротко, без слов, её лицо стало маской настороженности и сосредоточенности. Она поняла. Поняла всё. Игра в кошки-мышки, в любовь и ненависть, была окончена.
Начиналась война.
Я повернулся к двери, чувствуя, как знакомая, холодная, убийственная ярость наполняет меня, вытесняя все остальные, слишком человеческие чувства. Мои клыки сжались до хруста, а зрачки сузились в вертикальные щёлочки, приспосабливаясь к темноте и охоте.
Они посмели прийти сюда. В наше логово. К ней.
И теперь они увидят не того испуганного мальчика из пепелища. Они увидят того монстра, которого я так тщательно прятал даже от самого себя. И они пожалеют о том дне, когда решили переступить этот порог.
——————————————————
Новоя буковка уже второго слова новенького фф, была раскрыта)