๑Стена и Молот๑
ГЛАВА 64
Стена и молот.
"Сону"
Прошлое учит, но не должно диктовать будущее.
— Чонвон.
Она знала.
Это осознание ударило по мне с такой силой, что перехватило дыхание. Она сидела на том самом диване, сгорбившись, её поза была криком о беспомощности. Пальцы, вцепившиеся в колени, были белыми от напряжения, будто она пыталась якорем удержаться в реальности, которая только что распалась на осколки. Она смотрела не на меня, не на стены– её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в ту бездну, которую мы только что перед ней раскрыли. Её глаза, всегда такие живые и ясные, теперь были огромными, затянутыми влажной пеленой, и в них читалось не столько животного страха, сколько… понимания. Глубокого, травмирующего, бездонного понимания.
И это было в тысячу раз хуже, чем любой её прежний ужас.
Страх был знаком. Он был простым, прямолинейным. Со страхом можно было бороться. Его можно было отогреть в ладонях, прикрыть собой, успокоить шепотом в темноте. Страх был стеной, которую я знал, как штурмовать или как обходить. А что мне было делать с этим пониманием? С этой тихой, всепоглощающей грустью, которая теперь окутала её, как саван, делая её одновременно хрупкой и невероятно сильной? Я видел, как в её голове, за стеклом этих широких глаз, складываются кусочки пазла, который я надеялся, она никогда не соберёт: наша сверхъестественная сила, наша вечная осторожность, наша борьба с инстинктами, наша яростная, выжженная ненависть к TXT. Она видела не монстров, пьющих кровь. Она видела травмированных детей, навеки застрявших в телах, не знающих старости, но и не знающих покоя. Она видела суть нашей трагедии.
И это знание делало её уязвимой до слёз. Опасной– для самой себя. Потому что понимание рождало сострадание. А сострадание– это мост, по которому она могла прийти к нам, но по которому и наше проклятие могло добраться до неё.
Я резко отвернулся, сжав кулаки до хруста. Звук трущихся костяшек был грубым и приземлённым, он вернул меня в реальность. Мне нужно было восстановить дистанцию. Немедленно. Вернуть всё на свои, протоптанные за столетия, места. Её взгляд, полный этой прощающей, всепонимающей жалости, прожигал меня насквозь, добираясь до тех закоулков души, где всё ещё тлели угольки того, кем я был до огня и пепла. Он заставлял чувствовать то, что я столетиями пытался затопить в самом тёмном, самом глухом подвале своего существа– стыд, боль и ту самую, детскую, невыплаканную тоску.
— Всё. История окончена,– мои слова прозвучали грубо, как скрежет камня по камню, разрывая хрупкую тишину.— Теперь ты в курсе. Поздравляю. Теперь ты можешь идти. Отдохнуть. Переварить.
Она медленно, будто сквозь воду, подняла на меня взгляд. В её глазах плавало отражение того кошмара, что я только что обрушил на неё.
— И что? И всё?– её голос был тихим, но твёрдым.— Вы просто… вынесете это наружу, как выносите мусор, и продолжите как ни в чём не бывало? Будете улыбаться камерам, репетировать, шутить… с этим внутри?
— А что ещё нам остаётся?– я резко обернулся к ней, и моя тщательно выстроенная маска холодности с грохотом треснула, выпустив наружу всю накопившуюся за века ярость, боль и отчаяние.— Рыдать? Выть на луну? Жалеть себя и винить судьбу? Нет, Т/и. Мы не можем себе этого позволить. Мы живём с этим. Каждый божий день. Мы просыпаемся и делаем выбор. Тот самый выбор, который отделяет нас от них. И это – всё, что имеет значение. Всё, что у нас есть.
Она поднялась с дивана, её лицо залил нервный, пятнистый румянец. Казалось, её собственное тело восстало против апатии, в которую она пыталась погрузиться.
— Но вы не должны делать это в одиночку!– воскликнула она, и её голос задрожал.— Вы сейчас… вы смотрите на меня так, будто я снова стала проблемой. Будто моё знание, моё сочувствие всё испортило!
— Потому что испортило!– мой голос сорвался на крик, низкий, хриплый, нечеловеческий. Я увидел, как она инстинктивно отшатнулась, и горькое удовлетворение смешалось с пронзительной болью. Но я не мог остановиться. Поток лавы, копившейся веками, хлынул наружу.— Ты не должна была этого видеть! Ты не должна была этого знать! Ты должна была бояться нас, ненавидеть нас, в конце концов– уйти, спасая свою шкуру! А не смотреть на меня этими глазами, полными… полной…
Я запнулся, горло сжал спазм. Слово "жалость" застряло где-то в пищеводе, обжигая его. Оно было хуже любого оскорбления, хуже любого обвинения. Оно разоружало.
— Полной чего, Сону?– она сделала шаг ко мне, преодолевая свой испуг, И её голос дрожал уже не от страха, а от гнева. От праведного, человеческого гнева.— Сочувствия? Понимания? Это так тебя пугает? То, что кто-то может увидеть в вас не только монстров? То, что кто-то может захотеть… разделить с вами эту тяжесть?
— ДА!– выдохнул я, и это прозвучало как самое горькое и самое честное признание в моей жизни.— Да, пугает! Потому что ты не понимаешь, к чему это ведёт! Ты не представляешь, к чему это ведёт меня!
Я показал на неё пальцем, и моя рука предательски дрожала, выдавая всю глубину моего ужаса.
— Ты… ты как таран. Слепой, глупый и безумно храбрый. Ты бьёшься лбом о стены, которые я сто лет выстраивал, чтобы защитить от самого себя всех, кто находится по ту сторону! И ты думаешь, что, разбивая их, делаешь хорошо? А что будет, когда они рухнут, а?– мой голос снизился до опасного шёпота.— Что будет с тобой, когда из-за этих щелей полезет то, что я за ними прятал? Не голод, нет. Нечто гораздо более страшное. Нечто… человеческое.
Её глаза расширились, в них мелькнуло настоящее, глубинное прозрение. Она увидела это. Увидела мой настоящий, животный ужас– не перед ней, а перед самим собой. Перед тем, что она может во мне разбудить, тем, от чего я бежал все эти годы.
— Я… я не боюсь,– прошептала она, но это была слабая, детская ложь. Я, наконец-то, увидел в её глазах тот самый, чистый, неразбавленный страх. Тот, перед которым не устоять. Тот, что должен был заставить её бежать.
И я добился своего.
— Ври себе дальше,– я фыркнул, снова отворачиваясь, чувствуя на языке привкус пепла и горечи. Я оттолкнул её. Я снова стал для неё непредсказуемым, опасным зверем. И это коварное, подлое чувство облегчения– облегчения от того, что она, наконец, испугалась по-настоящему,– смешалось с такой всепоглощающей, чёрной тоской, что у меня закружилась голова и похолодели пальцы.
— Я пойду,– тихо сказала она позади меня. Я слышал, как её голос срывается, как она пытается сглотнуть ком в горле.— Но я не уйду. И твои стены… они уже рушатся, Сону. И мне плевать, что оттуда вылезет. Потому что, сама того не желая… я уже там оказалась. По ту сторону. С тобой.
Я застыл, не в силах пошевелиться, словно меня вколотили в пол. Я слышал её лёгкие, неуверенные шаги, удаляющиеся по коридору, и потом– тот самый, решающий щелчок замка её комнаты. Он прозвучал не как щелчок дверного механизма, а как щелчок затвора, запечатывающий её приговор. И мой.
Только тогда я позволил своим ногам подкоситься и рухнул на диван, на то место, где она только что сидела. Оно всё ещё хранило тепло её тела, лёгкое, почти призрачное, но для моих обострённых чувств– такое же реальное, как огонь. Я уткнулся лицом в подушку, которая пахла её шампунем, её духами, её кожей… ею. Этот запах был одновременно бальзамом и ядом.
"Я уже там оказалась".
Её слова, тихие, но неумолимые, как биение сердца, эхом отдавались в моей опустошённой черепной коробке. Она не отступала. Она, эта хрупкая, упрямая девочка, лезла в самое пекло, в самый ад, который я веками носил в себе, с упрямством мотылька, что, видя пламя, не улетает, а складывает крылья, чтобы сгореть в его центре.
И самое ужасное, самое постыдное и неоспоримое было то, что часть меня– та самая, тёмная, первобытная, что пряталась за самой толстой стеной,– ликовала. Ликовала диким, иррациональным восторгом от того, что она не испугалась до конца. Что она, увидев осколки моего ада, не убежала, а сказала "я уже там".
Я сжал подушку в объятиях, как утопающий хватается за соломинку, как единственную опору в мире, где внешние угрозы в лице TXT вдруг померкли, стали почти абстрактными перед лицом внутренней бури, которую вызвала во мне одна-единственная, хрупкая человеческая девушка.
Она думала, что видела монстра, когда смотрела на мои клыки. Она думала, что поняла его природу, когда узнала нашу историю. Она и не подозревала, что настоящий монстр– это не жажда крови. Настоящий монстр– это страх перед собственной, невыносимой человечностью. И она, сама того не ведая, своим сочувствием, своим пониманием, своим упрямством, заставила этого монстра проснуться, пошевелиться и потянуться к свету её души.
И я не знал, что в итоге окажется страшнее: TXT, стоящие у наших ворот, или он– этот проснувшийся монстр внутри меня, который жаждал уже не её крови, а её тепла, её взгляда, её безрассудного доверия… её всего.