๑Пепел Прошлого๑
ГЛАВА 63
Пепел прошлого.
"Т/и"
Тишина, воцарившаяся после ухода парней, была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки, гудела в ушах навязчивым, тревожным звоном. Воздух в студии, ещё минуту назад наполненный привычными спорами о расписании, язвительными ремарками Сону и ровным гулом голосов, застыл, стал густым и тяжёлым, как жидкий мёд, в котором тонуло каждое движение. Пылинки, пойманные последним лучом заходящего солнца, застыли в воздухе, словно не решаясь нарушить новый, хрупкий и опасный порядок вещей. А в центре этого внезапно возникшего хаоса, на столе, покоился тот самый скомканный листок. Он лежал, как клеймо, как неоспоримое обвинение, и его грубая, дешёвая бумага казалась самым отвратительным предметом в этой комнате, полной дорогой аппаратуры.
TXT. Я знала их, конечно знала. Дружелюбные, улыбчивые, немного странные ребята из другой компании. Мы пересекались на музыкальных шоу, делились гримёрками на переполненных мероприятиях, иногда кивали друг другу в коридорах. Они всегда казались… нормальными. Немного более сдержанными, чем другие, их улыбки порой не доходили до глаз, но в целом– нормальными парнями в их жестоком мире айдол-индустрии.
Но по леденящей реакции Enhypen, по тому, как сомкнулось лицо Чонвона и как Сону буквально окаменел, стало ясно– это были не те милые мальчики, которых я видела на экране. Это были те самые "тени", о которых Сону сказал с такой первобытной, выстраданной ненавистью. Тени, которые пришли из прошлого, чтобы отнять у них это шаткое, едва обретённое подобие настоящего.
Я не могла просто сидеть и ждать. Неведение было роскошью, которую мы все перестали позволять себе с того момента, как я осталась здесь. Собрав волю в кулак, я вышла из студии в просторную, затемнённую гостиную. Они не разошлись. Они стояли у огромного панорамного окна, за которым зажигались ночные огни Сеула, молчаливые и мрачные, как статуи на палубе обречённого корабля. Они не смотрели на город; их взгляды были обращены внутрь, в ту пропасть, что только что раскрылась перед ними. Чонвон сжимал в белом от напряжения кулаке копию того самого листка, и я видела, как мелкая дрожь пробегает по его руке.
Мой голос прозвучал хрустально-громко, раскалывая гнетущее молчание.
— Кто они?– спросила я, и звук собственного вопроса отозвался в мне самой пустотой.— Вы знаете их. И они знают вас. Это не просто "старые знакомые", как сказал Сону. Это что-то… большее. Я имею право знать. Я уже в этом.
Сону резко обернулся. Его движение было резким, почти механическим, как у марионетки, у которой дёрнули за нитку. Глаза, ещё несколько минут назад полные сложной, невысказанной боли из-за нашей ссоры, теперь пылали холодным, яростным огнём.
— Ты не имеешь права ни на что!– его голос был низким, натянутым, как струна, готовая лопнуть. В нём не было привычной насмешки, только голая, неприкрытая опасность.— Это не твоя война, челове́к. Уйди. Закрой дверь. Забудь.
— Она стала моей войной, как только я осталась здесь и влила вам свою кровь!– я сделала шаг вперёд, подчиняясь внутреннему импульсу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.— Как только Вы… как только ты позволил мне зайти так далеко. Они прислали угрозу. Мне? Вам? Всем нам? Это касается меня не меньше, чем вас, потому что я теперь ваше слабое место! Я это понимаю, даже если ты продолжаешь делать вид, что это не так!
— Сону.– Это был голос Чонвона. Негромкий, но обладающий силой, способной разрубить любое напряжение. Он выглядел невероятно, до самого дна усталым. Веки его были тяжелыми, а в уголках губ залегли глубокие складки. Он медленно разжал пальцы, и смятый листок, словно опавший лист, бесшумно упал на полированный пол.— Она права. Она уже по шею в этом. Она рисковала собой ради нас. Она заслужила правду. Прятать её теперь– всё равно что хоронить голову в песок, когда на тебя уже нацелились.
Сону замер. Его взгляд, острый и отчаянный, метнулся от моего лица к лицу Чонвона и обратно. Я видела на его обычно непроницаемом лице разворачивающуюся борьбу. Желание– острое, почти физическое– отгородить меня, спрятать от ужаса, в котором он существовал веками. И горькое, неотвратимое понимание: время укрытий прошло. Враги знали обо мне. И прятать меня от правды значило оставить безоружной перед лицом этой угрозы.
Он сдался. Не словом, а всем своим существом. Его плечи, всегда такие прямые и надменные, поникли. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая беспомощность, что у меня защемило сердце.
— Ладно,– его голос сорвался, стал тихим и хриплым.— Но сядь. Приготовься. Это… это не история для слабонервных. Это долгая и грязная история.
Мы расселись в гостиной, как странные, неуклюжие актёры перед началом спектакля. Я опустилась на край дивана, вцепившись пальцами в обивку. Они расположились напротив– Чонвон в кресле, Сону прислонился к стене, скрестив руки на груди, остальные нашли места на полу или у другой стены. Они образовали полукруг, и в их позах читалась многовековая усталость.
И Чонвон начал говорить. Его голос вначале был ровным, монотонным, будто он зачитывал скучный отчёт о чём-то давно минувшем и не имеющем к нему личного отношения. Но по мере того как слова складывались в предложения, а предложения– в картины, его маска бесстрастия начала трескаться, обнажая старые, незаживающие шрамы.
— Это было давно. Очень. В другой жизни, которая кажется сном. Мы были не айдолами. Мы были просто детьми. Из одной маленькой деревушки, затерянной в горах. Все мы. И Enhypen, и… они. TXT.
Я закрыла глаза, и его слова, словно киноплёнка, оживали в моём воображении, перенося меня сквозь толщу лет в то самое место, где всё началось.
НЕСКОЛЬКО СТОЛЕТИЙ НАЗАД:
Воздух был густым и сладким от запаха цветущей акации и дыма, поднимающегося от очагов. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Десятилетний Чонвон, уже тогда с серьёзным, внимательным взглядом, гонял с другими мальчишками самодельный мяч из тряпок, его звонкий смех разносился по деревенской площади. Сону, всегда немного отстранённый и замкнутый, сидел на заборе, наблюдая за игрой с высоты, его тёмные глаза ловили каждое движение. Где-то неподалёку доносился взрывной смех Ёнджуна и спокойный голос Хисына, они что-то искали в кустах у опушки леса. Ники, самый младший и непоседливый, дёргал за длинную косу свою сестрёнку, пока та с визгом не гонялась за ним. Были и другие дети– те, кого позже мир узнает как TXT. Они тоже были здесь, частью этого мирного полотна.
А потом мир перевернулся с ног на голову за один миг.
Сначала послышался низкий, нарастающий гул, исходящий из чащи леса. Он был чуждым, металлическим, не похожим ни на один знакомый звук. Птицы разом смолкли. Потом послышались первые крики. Но это были не человеческие крики ужаса– это было что-то среднее между звериным визгом и победным рыком. И запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах свежей крови и гари, который пополз по деревне, затмевая аромат цветов и еды.
Из сгущающихся сумерек леса вывалились тени. Они двигались с неестественной, пугающей скоростью, их силуэты сливались в размытые пятна. Это не были люди. Это были воплощения скорости и силы, каждое движение которых было рассчитано на убийство. Они врывались в дома, и крики изнутри обрывались, сменяясь ужасающим, мокрым хрустом и тишиной. Вспыхивали первые факелы, подожжённые неведомой рукой.
Дети, как стайка испуганных птенцов, сбились в кучу на площади, парализованные леденящим ужасом. Они видели, как падают их отцы, поднимающие топоры на защиту. Видели, как их матери пытаются закрыть их собой. Они не понимали, что происходит. Это был конец света, обрушившийся на их маленький, уютный мирок.
Кто-то из TXT– тогда ещё просто испуганный, белокурый мальчик по имени Субин– не выдержал и с криком бросился бежать. Одна из теней, тёмная и высокая, настигла его с такой лёгкостью, с какой кошка ловит мышь. Она не убила его. Она лишь резким движением впилась клыками ему в плечо. Мальчик вскрикнул и упал, а тень отбросила его обратно к толпе, как ненужную тряпку. Потом другая тень проделала то же самое с кем-то ещё. И ещё. Это был конвейер. Быстрый, безжалостный, эффективный. Они не ели детей. Они обращали их. Заражали их своей проклятой сущностью, своим ядом, который перестраивал тело и душу.
Чонвон, сжимая в кулаке заострённую палку, пытался прикрыть младших, пока его самого не схватили за руку. Он видел приближающееся к его шее лицо с горящими красным огнём глазами и чувствовал леденящий ужас. Сону, оскалившись, как раненый зверёныш, кинулся на того, кто тащил его сестрёнку, и получил свою долю жгучего яда, впившегося в его плоть. Все они, все семеро из Enhypen и пятеро из TXT, прошли через этот ад. Они лежали в пыли на площади своей родной деревни, среди тел родителей и дымящихся развалин, а их тела пылали изнутри невыносимым огнём. Кости ломались и срастались заново, чувства обострились до мучительной остроты, а в горле пылала жажда, затмевающая всё– и боль, и горе, и страх.
Когда первый шок прошёл, и они пришли в себя, деревни не было. Были только головешки, смерть и эта всепоглощающая, сжигающая разум жажда.
Первым не выдержал один из TXT– Бёмгю. Его тело содрогнулось в судорогах, и с низким, хриплым рыком он кинулся на раненую овцу, блеющую в разрушенном загоне. Он впился ей в горло, и тёплая кровь брызнула ему в лицо. Этот запах, этот вкус стал спусковым крючком. Остальные, обезумев от голода, горя и ужаса, последовали его примеру. Это было животное, инстинктивное безумие.
Но когда первая, самая острая жажда была утолена, наступило страшное, отрезвляющее осознание. Они лежали в грязи, их рвало, их тела были чужими, а вокруг лежали трупы. Они стали монстрами. Такими же, как те, что уничтожили их дома, их семьи, их прошлую жизнь.
И тогда Чонвон, чувствуя странную, новорождённую связь, пронзившую его и других обращённых детей, поднялся на шаткие ноги. Его лицо было испачкано кровью и грязью, а в глазах стояли слёзы, которые были уже не совсем человеческими.
— Никогда,– прошипел он, и его детский, сорванный голос звучал хрипло и страшно, но в нём была сталь.— Мы никогда не будем как они. Мы не будем убивать людей. Никогда. Мы найдём другой путь. Или умрём.
Этот выбор, произнесённый над пеплом и костями, разделил их навсегда. TXT, оглушённые болью, жаждой и яростью, считали это детским, наивным безумием. Они хотели силы, чтобы мстить. Они не хотели прятаться в лесах и питаться животными, как затравленные твари. Они хотели власти, которую давала их новая природа. Enhypen, сплочённые вокруг Чонвона и молча поддержавшего его Сону, видели в этом обете единственную соломинку, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть в пучине безумия и не потерять последние крупицы себя.
Они ушли в леса. Научились охотиться, скрываться, жить в вечном страхе быть обнаруженными. Две группы детей-вампиров, связанные общим горем и разделённые пропастью в понимании того, кем они должны стать. Сначала они пытались держаться вместе, но трещина между ними росла с каждым днём. Для TXT сила, дарованная проклятием, была всем. Для Enhypen– их человечность, которую они отчаянно цеплялись, была всем.
И однажды, когда терпение TXT окончательно лопнуло, они совершили то, что Enhypen поклялись никогда не делать. Они напали на путников, а потом и на первую же деревню на своём пути…
НАШЕ ВРЕМЯ.
Чонвон замолчал, его дыхание сбилось. Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него образы прошлого. Его руки сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Рассказ оборвался, не дойдя до кульминации– до той самой первой, братоубийственной войны между кланами, до того, как они "остановили" своих бывших друзей.
В студии стояла мёртвая, абсолютная тишина. Я не могла вымолвить ни слова. Воздух, казалось, выгорел от жара того далёкого пожара. Перед моими глазами стояли живые, ужасающие образы: испуганные дети, горящие дома, невыносимый выбор между смертью и потерей себя. Я смотрела на них– на этих парней, которые смеялись, танцевали, ссорились из-за пустяков– и видела за ними тех самых детей, стоящих на пепелище.
— Мы остановили их,– тихо, уже своим, сломанным шёпотом, сказал Сону. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к узору на паркете, но я знала, что он видит не его.— Мы были… вынуждены это сделать. Мы были сильнее. Не потому, что хотели этого, а потому что мы защищали жизнь, а они– отнимали её. Мы… мы почти уничтожили их тогда. И прогнали. Думали, что навсегда. Что они сгинули во тьме.
Теперь я понимала. Понимала до дрожи в коленях, до боли в груди. Я понимала глубину той немой ненависти, того животного страха, той незаживающей боли, что сквозила в каждом их взгляде, в каждом жесте при упоминании TXT. Это была не просто вражда двух групп. Это была война за душу. За право называть себя "я", а не "оно". За право остаться тем, кем ты хочешь быть, даже если твоя природа кричит об обратном.
И теперь тени их прошлого, их собственное проклятое отражение, вернулись. И они несли с собой не просто угрозу физическому существованию. Они несли с собой напоминание о том дне, когда их мир рухнул. О том выборе, который они сделали, и за который им снова, спустя столетия, придётся сражаться. Сражаться с теми, кто когда-то был им братом.
Я посмотрела на Сону, на его сгорбленные плечи, на его лицо, на котором на мгновение, словно трещина в граните, отразилась вся боль того мальчика с забора, потерявшего всё. И что-то внутри меня перевернулось, защёлкнулось, встало на своё место.
Незнание больше не было защитой. Оно было слабостью. Теперь я знала. И, зная, я стала не просто сторонним наблюдателем, не просто донором или гостем.
Теперь я была частью этой истории. Частью их вековой войны. И это знание было страшным, тяжёлым, но в нём же была и странная, горькая правота. Я наконец-то увидела их не просто как вампиров или айдолов, а как тех, кем они были на самом деле– израненных, сильных, упрямых существ, отказавшихся сдаться своей тьме.
И я поняла, что мой выбор был сделан ещё тогда, когда я впервые вонзила шприц с блокатором в руку Сону. Теперь оставалось только жить с его последствиями. Или умереть.