๑Тени Прошлого๑
ГЛАВА 62
Тени прошлого.
"Сону"
Доброта– это язык, который понимают не все.
— Джейк.
Прошла неделя. Семь дней странного, шаткого перемирия, которое ощущалось как хрупкий пузырь, парящий над пропастью. Лаборатория Хисына, заваленная пробирками, микроскопами и исписанными формулами листами, медленно, но верно продвигалась вперёд. Смесь на основе её крови – этот алхимический коктейль из надежды и отчаяния – работала. Не идеально, не навсегда. Она не излечивала, а лишь усыпляла зверя, даруя несколько драгоценных часов почти полного покоя. Эффект был похож на мягкий, непрерывный гул в крови, приглушавший вечный голод до терпимого фона.
И мы изменились. Стали реже прятаться по углам, как затравленные животные, реже вздрагивать от каждого её неосторожного шага или слишком резкого движения. Мы начали… дышать. Позволяя себе расслаблять плечи, слышать собственные мысли без постоянного гула инстинктов в ушах.
И это было самой большой опасностью.
Потому что с отступлением постоянного, спасительного страха, на его место пришло нечто иное. Нечто сложное, неудобное и с чем я абсолютно не знал, как бороться. Особенно когда это "нечто" касалось её.
Она сидела напротив меня в полупустой студии, листая расписание репетиций, и что-то бурчала себе под нос о слишком плотном графике. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, золотистой полосой упал ей на шею, подсвечивая тонкую, почти фарфоровую кожу, под которой так соблазнительно пульсировала жизнь. Но в тот момент я не видел вены. Я видел… её. Упрямый изгиб подбородка, тень от длинных ресниц, лежащую на щеках, губы, которые шептали что-то сердитое, и мне вдруг дико захотелось узнать, какой вкус у этих слов на её языке.
Я резко отвёл взгляд, сжав кулаки так, что костяшки побелели. По жилам ударил адреналин, знакомый и жгучий, но это был не голод. Это было что-то иное, тёплое, колючее и всепоглощающее. Чувство, которое разлилось по всему телу, заставляя сердце биться чаще не от жажды, а от чего-то запретного.
"Я люблю её из-за её крови? Эта связь, это влечение… оно от её сути или от её жертвы? Или я люблю её просто потому, что она – это она? Со своим упрямством, своей глупой, самоотверженной храбростью?"
Проклятый вопрос, как заезженная пластинка, вертелся в моей голове с того самого момента, как она, не дрогнув, вонзила мне в руку тот шприц с блокатором. Как отличить одно от другого? Где заканчивается инстинкт, этот древний, животный код, и начинается… чистое, необусловленное чувство? Возможно ли это вообще для такого существа, как я?
— Сону, ты меня вообще слушаешь?– её голос, окрашенный лёгким раздражением, прозвучал для меня громоподобно.
Я заставил себя поднять на неё взгляд, надевая привычную маску безразличия, как доспехи.
— Ты мямлишь что-то себе под нос. Говори громче, если хочешь, чтобы тебя услышали. Я не умею читать по губам.
Она закатила глаза с таким драматизмом, что это могло бы выглядеть комично, но я поймал лёгкую, почти невидимую улыбку, тронувшую уголки её губ. Этот крошечный изъян в её глаза сводил меня с ума.
— Я сказала, что этот график – настоящее издевательство,– повторила она, тыча пальцем в распечатку.— У вас же силы не безграничные. Вам тоже нужно отдыхать, а не работать на износ. Это же очевидно.
— Мы справимся,– отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и холодно. Её забота была похожа на прикосновение раскалённого металла к обнажённой коже – одновременно больно и приятно.— Наша выносливость немного выше человеческой. Или ты уже успела забыть, с кем имеешь дело?
Она помрачнела, как будто я плеснул ей в лицо холодной водой. Щёки покрылись лёгким румянцем обиды.
— Как я могла забыть?– в её голосе зазвучала сталь. Она ненавидела, когда я напоминал ей о нашей природе, о той пропасти, что лежала между нами. И я пользовался этим. Это была моя единственная защита. Стена, которую я возводил между нами каждый раз, когда чувствовал, что теряю контроль над ситуацией. Над собой.
— Именно,– я поднялся с дивана и подошёл к окну, чтобы не видеть её выражения лица, не видеть, как мои слова ранят её.— Так что не трать свои силы, волнуясь о нас. Лучше позаботься о том, чтобы на следующей съёмке не мешать. В прошлый раз ты чуть не запнулась о кабель, пытаясь передать мне воду. Не нужно лишнего героизма. Это непрофессионально.
Это была наглая, откровенная ложь. Она не мешала. Она пыталась помочь, увидев, что я провёл на ногах несколько часов подряд. И вид её с бутылкой воды в руках, с таким искренним, лишённым всякого подвоха желанием быть полезной, сводил меня с ума сильнее, чем любой, самый концентрированный запах её крови.
Я услышал, как она резко встала, отодвинув стул.
— Знаешь что, Сону? Иногда ты просто невыносим! Я пытаюсь быть частью команды, а ты… ты постоянно строишь из себя холодного и неприступного циника!
— А я что?– я обернулся, и на моих гузах играла та самая язвительная, насмешливая улыбка, что выводила её из равновесия лучше любого крика.— Говорю тебе неприятную правду? Ты здесь, чтобы делать свою работу, а не носиться с нами, как наседка с цыплятами. Мы не нуждаемся в твоей опеке.
Её глаза вспыхнули чёрным огнём. Она стремительно подошла ко мне вплотную, запрокинув голову, чтобы смотреть мне в лицо. Она была такой маленькой по сравнению со мной. И такой бесстрашной.
— А ты вот что, Сону. Ты ведёшь себя как последний засранец, когда тебе кто-то пытается сделать хорошо! И знаешь почему? Потому что ты боишься! Боишься, что кто-то начнёт относиться к тебе как к человеку, а не как к ходящему искушению! Боишься, что сам начнёшь чувствовать себя человеком!
Она попала в самую больную точку. В ту самую рану, которую я тщательно скрывал даже от самого себя. Гнев, гордость, стыд и что-то ещё, тёплое, предательское и опасное, поднялось во мне волной.
— Осторожнее со словами,– прошипел я, наклоняясь к ней так, что наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовал исходящее от неё тепло, видел, как вздрагивают её ноздри.— Ты забываешься. Ты забываешь, кто я. И что я.
— Я ничего не забываю!– выпалила она, не отступая ни на шаг, её грудь вздымалась от гнева.— Это ты всё время пытаешься мне это напомнить! Может, это ты сам боишься забыть? Боишься, что твоё собственное проклятие – не единственное, что в тебе осталось?
Наша перепалка, это накалённое до предела противостояние, было прервано резким, ледяным голосом, прозвучавшим из дверного проёма:
— Как трогательно. У вас тут свои любовные игрища, пока мир рушится у нас за спиной?
Мы резко, почти механически, отпрянули друг от друга, как двое детей, застуканных за запретной игрой. В дверях студии, опёршись о косяк, стоял Чонвон. Но это был не тот Чонвон, которого я знал – спокойный, собранный, всегда контролирующий ситуацию. Его лицо было высечено изо льда и гранита, а глаза горели холодным, безжалостным огнём. За его спиной, в мрачном молчании, стояли остальные – Джей, Хисын, Сонхун, Ники и Джейк. И по их напряжённым позам, по бледным, искажённым тревогой лицам, я понял мгновенно – что-то случилось. Что-то очень плохое.
— Что такое?– спросил я, мгновенно переключившись, внутренне благодаря его за прерывание и одновременно чувствуя, как по спине ползёт холодный, липкий ужас.
— У нас проблемы,– Чонвон бросил на стол смятый листок бумаги. Он приземлился с тихим шуршанием, звук которого показался мне оглушительным.— Нашёлся "доброжелатель". Прислал нам… напоминание.
Я медленно подошёл и поднял листок. Бумага была грубой, дешёвой. На ней был нарисован странный, но до боли узнаваемый символ – стилизованная луна, пронзённая падающей звездой. Знак, который я не видел сотни лет. Знак, который я надеялся никогда больше не видеть. Он пах пылью веков, кровью и предательством.
По моей спине пробежал ледяной холод, и все старые раны, казалось, заныли разом, напоминая о себе.
— TXT,– прошептал я, и это слово повисло в воздухе комнаты, тяжёлое, ядовитое и Неумолимое, как приговор.
— Что? Кто... Это?– растерянно, озираясь на наши мрачные лица, посмотрела на нас Т/и. Она не понимала. Она не могла понять.
— Никто,– резко сказал я, сминая листок в тугой комок. Голос сорвался.— Просто старые знакомые. Которые не знают своего места и не помнят доли.
— 'Старые знакомые", которые устроили резню в центре города прошлой ночью,– мрачно, безжалостно парировал Чонвон. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, был устремлён прямо на меня, и в нём читался немой, но оттого ещё более громкий вопрос. Ты готов, Сону? Готов ли ты снова окунуться в этот кошмар? Готов ли снова стать тем, кем был?
Я чувствовал, как кровь отливает от лица. Резня. Они не скрывались больше. Они вышли из тени, демонстративно, нагло. И они давали нам знать. Напоминали, что мы не одни. Что за нами следят.
— Они что… они как вы?– голос Т/и дрожал, в нём слышался неподдельный, животный страх.
— Нет,– моё слово прозвучало резко, как выстрел, отсекая саму возможность такого сравнения. Я посмотрел на неё, и впервые за долгое время позволил ей увидеть всю глубину старой, выжженной ненависти и незаживающей боли в моих глазах.— Они не как мы. Они – это то, чем мы боимся стать, если потеряем себя. Они – это тень, от которой мы бежим. И они только что напомнили о себе. В самый неподходящий момент.
Я посмотрел на её испуганное, побледневшее лицо, на смятый листок в моей руке, на суровые, окаменевшие лица моих братьев. И почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, ледяной узел.
Игры кончились. Хрупкое перемирие с самими собой было растоптано. Тени прошлого, те самые, что я надеялся оставить в небытии, вернулись, чтобы потребовать свою дань. И самой большой опасностью для неё теперь был не я, не наш голод, не наша природа.
А они.
И самое ужасное, самое неоспоримое было то, что в этот момент, глядя на её страх, я с пугающей ясностью понял одну простую вещь. Мне было абсолютно плевать, люблю ли я её из-за крови, вопреки ей или благодаря ей. Я просто знал. Зна́л костями, душой, каждой клеткой своего проклятого существа, что не позволю никому до неё дотронуться. Не позволю её обидеть.
Даже если для этого мне придётся снова стать тем монстром, каким я был раньше. Даже если это будут мои собственные, самые тёмные демоны. Даже если это будут те, кого я когда-то называл братьями...