๑Обратный Отсчёт๑
ГЛАВА 41
Обратный отсчёт.
"Сону"
Не бойся своей тьмы. Бойся никогда не увидеть в ней свет.
— Сону.
Тишина гримёрки была густой, тяжёлой, как вата. Я стоял, опёршись ладонями о стол, заваленный гримом и бутылками с водой, и слушал. Слушал, как снаружи, сквозь толстую дверь, доносится приглушённый гул нашей музыки. Они репетировали без меня. Чёткий, отлаженный механизм продолжал работу, несмотря на поломку одного винтика.
А я был поломкой.
Лёд растаял окончательно. Его сменила знакомая, отвратительная ломота во всём теле– будто меня переехал каток, а потом собрал по кускам и склеил худшей стороной скотча. Но это была не самая страшная боль.
Самой страшной была жажда. Она возвращалась не волной, а тихим, подлым половодьем, поднимаясь из самых пяток, заполняя живот, сжимая горло сухим, горячим комом. Я чувствовал каждый удар своего сердца– тяжёлый, гулкий, как барабанный бой на похоронах. И с каждым ударом она становилась всё сильнее.
Она. Её запах. Он въелся в стены этой комнаты, пока я был на сцене. Сладкий, цветочный, невинный и такой смертельный для меня. Он висел в воздухе, смешиваясь с запахом пота и косметики, и дразнил, и мучил, и звал.
Я зажмурился, пытаясь вызвать в памяти другие образы. Холодную воду. Лед. Горечь того самого препарата. Но всё перекрывало её лицо. Её улыбка. Её глаза, смотревшие на меня с восхищением, а не со страхом. "Выглядело потрясающе".
Эти слова жгли сильнее жажды. Потому что они были адресованы не монстру. Они были адресованы айдалу. Тому, кем я был когда-то. Кем я пытался быть сейчас.
В дверь постучали. Три коротких, два длинных. Я не ответил. Дверь приоткрылась, и в щели возникло лицо Ники.
—Как ты?– его голос был тихим, настороженным.
— Отлично,– я выдавил из себя хриплый звук, больше похожий на скрежет.— Просто решил отдохнуть. Прекрасный день.
Он вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней, скрестив руки. Он понимал. Он всегда понимал.
— Чонвон говорит, через пятнадцать минут заканчиваем. Прогоним последний блок и всё. Держись ещё чуть-чуть.
— Пятнадцать минут,– я повторил, как приговор. Это была вечность. Целая жизнь, которую предстояло прожить в этом сладком аду.
— Она спрашивала о тебе,– добавил Ники, и его слова впились в меня острее иглы.— Говорит, не перетрудился ли. Проявила заботу.
Я сгрёбся, сжав голову руками. Это было невыносимо. Её забота. Её доброта. Они были хуже насмешки. Потому что я не заслуживал их. Я заслуживал только её ужаса. Её бегства.
— Уйди, Ники,– просипел я.— Просто… уйди. И скажи им, чтобы не заходили.
Он помолчал, потом тяжело вздохнул.
— Будь осторожен. Кричи, если что.
Дверь снова закрылась. Я остался один. С моим голодом. С её запахом. С её словами в голове.
Я подошёл к раковине и с силой включил холодную воду. Плеснул себе в лицо. Вода была ледяной, но не приносила облегчения. Она лишь на секунду перебила её запах, а потом он вернулся с новой силой.
Я посмотрел на своё отражение в зеркале. Бледное, искажённое болью лицо. Тёмные, провалившиеся глаза. В них не было ничего человеческого. Только голод и отчаяние.
"Выглядело потрясающе".
Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони, и тупая, живая боль на секунду отвлекла от другой. Это был мой якорь. Боль. Физическая, реальная.
Я снова плюхнулся на стул, уставившись в стену. Музыка снаружи стихла. Значит, заканчивают. Скоро они придут. И увидят, в каком я состоянии. И снова придётся колоть эту дрянь. Снова ненадолго становиться льдиной. Ненадолго забывать.
Но сейчас, в этой тихой, пропахшей ей комнате, я не хотел забывать. Я хотел помнить. Помнить её улыбку. Помнить, каково это– быть тем, кто её вызывает. Даже если это всего лишь иллюзия. Даже если это ненадолго.
Я зажмурился, вцепившись в подлокотники кресла, и начал обратный отсчёт. Не до укола. Не до конца мук. А до следующей репетиции. До следующего раза, когда я смогу выйти на сцену и снова, хоть на час, стать не монстром, а артистом. Ради её улыбки. Ради того, чтобы снова услышать: "Выглядело потрясающе".
Это была самая трудная репетиция в моей жизни. И она только начиналась.