Enhypen реакции

Осенний ветер над Жёлтым морем был солёным и колким, как иглы сосны. Корабль Её Величества «Северная Звезда» — гордость крошечной, но сказочно богатой европейской державы Адельгейм, — лениво покачивался на портовых волнах, готовясь отдать швартовы.
На верхней палубе, под балдахином из синего бархата, расшитого золотыми розами Адельгейма, стояла она.
Принцесса Элиза Анна Макрайсерг.
Хрупкая, как статуэтка из севрского фарфора, и белая, как первый снег над её родным Винтерхольмом, она смотрела на приближающуюся землю Коре — страны утренней свежести, которой теперь суждено было стать её тюрьмой или... новым домом.
Она была прекрасна той холодной, утончённой красотой, которую так любили писать старые мастера: овал лица чистый и нежный, словно выточенный из слоновой кости; лоб гладкий; губы бледно-розовые, чуть тронутые улыбкой, которой она не чувствовала. Но главное — её кожа. Фарфоровая, полупрозрачная, с легчайшей голубизной вен на висках — в Адельгейме говорили, что в жилах принцессы течёт вода горных ручьёв, смешанная с лунным светом. Волосы цвета спелой пшеницы были убраны в высокую причёску, где трепетали бриллиантовые бабочки — подарок отца на прощание.
Платье её было строгим и дорогим: глухой воротник, длинные рукава, силуэт, напоминающий о средневековых готических соборах, — чёрный шёлк, серебряная вышивка и ни единого яркого пятна. Она была в трауре по своей свободе. И в этом трауре выглядела величественно, как королева, идущая на плаху.
Внутри всё дрожало.
Сердце билось где-то у горла, ладони в кружевных перчатках взмокли. Элиза боялась. Боялась диких обычаев, боялась языка, который учила два года по ночам, боялась мужа, которого никогда не видела, боялась, что не сможет родить наследника, боялась, что умрёт здесь одна. Страх был липким и гадким, как морская слизь.
Но лицо её оставалось спокойным, как маска.
— Ваше высочество, — прошептала её старшая фрейлина, графиня фон Штерн, — мы причаливаем. На пирсе встречающие.
Элиза Анна Макрайсерг, принцесса Адельгейма, расправила плечи. Никто не должен увидеть её слабости. Она сделала глубокий вдох — пахло водорослями, рыбой и чужим, пряным ветром.
— Отлично, — ответила она по-корейски,— Я готова.
На причале её ждала толпа. Пёстрая, яркая, непривычная. Но первые ряды были заняты теми, ради кого она проделала этот путь.
Император Пак Мёнхон — в тяжёлых парчовых одеждах, с усталым, но мудрым лицом — смотрел на приближающийся корабль с плохо скрываемым облегчением. Рядом, чуть позади, стояла императрица — женщина с тонкими чертами, одетая по западной моде, видимо, в угоду гостье. Она мягко улыбалась.
А чуть в стороне от родителей, переглядываясь с любопытством мальчишек, замерли двое молодых людей.

Это были принцы Пак Сону и Пак Чонвон. Первый — на год младше наследного принца, второй — на два. И если сам наследник слыл льдом и грозой, то эти двое были весенним бризом. Оба высокие, стройные, с тяжёлыми чёрными волосами, собранными в тугие узлы, и такими же тёмными, смеющимися глазами. Они были корейскими красавцами в полном смысле этого слова: точеные скулы, длинные ресницы и та мягкая мужественность, от которой замирают сердца придворных дам.
— Она что, действительно выучила наш язык? — шепнул младший, Чонвон, брату, разглядывая белокурую фигуру на палубе
— Поверить не могу, — ответил Сону, прищурившись. Но в его голосе не было насмешки. Только уважение. — Отец говорил, она умна. Посмотрим.
Корабль ошвартовался. Трап опустился с глухим металлическим стуком.
И она сошла на эту землю.
Прямо, не глядя под ноги, словно шла не по шатким доскам, а по мрамору своего родного дворца. Фрейлины замерли сзади. Элиза остановилась на расстоянии трёх шагов от императора и низко поклонилась — ровно настолько, насколько требовал этикет её собственного королевства, смешанный с местными обычаями.
— Ваше Императорское Величество, — произнесла она по-корейски. Голос её был прозрачен и спокоен, как горный хрусталь. — Я приветствую вас на земле ваших предков. Честь быть принятой в вашу семью — величайшая награда для меня.
Император на мгновение остолбенел. Он ожидал переводчика, ожидал натянутых улыбок. Но эта европейская роза говорила на его языке, и так чисто...
— Добро пожаловать, принцесса Элиза, — император кивнул, и в его сухих глазах мелькнуло нечто похожее на искреннее восхищение. — Вы... не перестаёте удивлять.
Императрица шагнула вперёд и взяла принцессу за руки. Пальцы были холодными — Элиза не могла согреться в этом чужом климате.
— Какая же вы красивая, — выдохнула императрица, разглядывая фарфоровую кожу, светящуюся в тусклом утреннем свете. — Словно лунный камень. Добро пожаловать домой, дитя моё.
Принц Сону шагнул вперёд и отвесил церемониальный поклон. Взгляд его — тёплый, заинтересованный — скользнул по лицу принцессы, и он заметил то, что другие упустили: лёгкую дрожь ресниц, выдающую напряжение. Но лицо оставалось невозмутимым.
— Я принц Сону, брат наследника. Моя невестка блистает, как утренняя звезда, — сказал он с лёгкой улыбкой.
Чонвон, более дерзкий, добавил с поклоном:
— А ещё она знает наш язык. Я в шоке. Вы, наверное, гений, ваше высочество.
Впервые за много дней в груди Элизы шевельнулось что-то тёплое. Она едва заметно улыбнулась уголками губ — той улыбкой, за которую в Адельгейме её называли «Белая Роза».
— Вы очень добры, ваши высочества, — ответила она.
Они ждали. Смотрели на парадный вход, откуда должен был появиться главный человек — наследный принц Пак Сонхун, её жених.
Но проходили минуты. Шелестели знамёна. Император застыл, его лицо начало темнеть.
Элиза стояла как изваяние, не показывая ни тени смущения. Она не знала, что в этот момент её жених, тот самый холодный принц, чьё имя все шептали с трепетом, был далеко от парадного выхода. Что он сейчас в своих покоях, на мягких шелках, сжимает в объятиях тонкую фигурку женщины с милым, кукольным лицом, чьи волосы пахнут корицей.
Там, где не было места белой розе из Адельгейма.
Элиза пока не знала этого.
Она только чувствовала, как солёный ветер с моря становится ледяным.