Enhypen реакции

На следующий день, когда багровое солнце Коре медленно скатывалось за зубчатые стены дворца, в Зале Драгоценной Гармонии накрывали столы для торжественного ужина. Воздух был тяжёлым от аромата жасминового чая, жареного цыплёнка с кунжутом и пряных соусов, которые графиня фон Штерн вполголоса называла «варварскими». Но Элиза не обращала на это внимания.
Она готовилась к встрече с мужчиной, которого назовёт мужем.
Платье на ней было строгим, европейского покроя — из тяжёлого бордового бархата, с высоким воротником и серебряной вышивкой в виде веток роз. Волосы её — цвета спелой пшеницы — были уложены в сложную причёску с жемчужными нитями. Кожа её, фарфоровая и белая, казалась почти светящейся в мерцании свечей. Она была холодно, безупречно прекрасна, как зимний сад в сумерках.
Он пришёл.
Элиза услышала это раньше, чем увидела. Шаги — тяжёлые, уверенные, почти наглые — приближались к её левому боку. Запах сандалового дерева и мужского пота. И поворот головы — резкий, как удар плети.
Принц Пак Сонхун.
Холодный. Да, это слово было слишком мягким для него. Он был ледяным — от макушки до пяток. Высокий, широкий в плечах, как вырезанный из гранита воин. Лицо его имело ту правильную, строгую красоту, от которой никогда не становилось тепло: острые скулы, прямой нос, тяжёлые чёрные волосы, собранные в тугой узел, и губы — тонкие, жёсткие, не знающие улыбки. Но главным были глаза. Глубокие, почти чёрные, с таким холодным, непроницаемым взглядом, что казалось — он смотрит сквозь человека, как сквозь морозное стекло. В них не было ни жизни, ни гнева. Только лёд.
И этот лёд сейчас был направлен на неё.
Он не поклонился. Не улыбнулся. Только коротко кивнул — так кивают слугам.
— Принцесса, — его голос был низким, без единой тёплой ноты. — Вероятно, вы та, кого мне навязали.
Император, сидевший во главе стола, кашлянул. Императрица замерла с чашкой у губ. Принцы Сону и Чонвон переглянулись — лица их окаменели.
Но Элиза не дрогнула ни одним мускулом.
— Принц Сонхун, — ответила она, поворачивая к нему голову с королевским достоинством. Её голос был ровным, как струна, и таким же прозрачным. — Я та, кого выбрали ваши родители. И я имела честь учить ваш язык, чтобы обратиться к вам с уважением. Увы, кажется, я зря старалась.
На мгновение в его глазах мелькнуло — нет, не удивление, скорее раздражение. Он не ожидал ответа. Не ожидал, что эта европейская кукла, эта белая роза, посмеет огрызаться.
— Вы дерзки, — сказал он, садясь напротив неё через стол. — В этой стране женщинам не положено.
— В моей стране, — Элиза подняла глаза на него — спокойные, серо-голубые, как балтийское море перед штормом, — женщинам положено иметь честь. И я намерена её сохранить.
Между ними словно пробежала искра. Не любви. Нет. Холодной, колкой вражды.
За ужином император, стараясь сгладить неловкость, заговорил о свадьбе, которая должна была состояться завтра. Он перечислял дары, обсуждал церемонию, говорил о союзе двух держав. Элиза слушала внимательно, кивала, улыбалась императрице, обменивалась любезностями с братьями жениха — Сону и Чонвоном, которые, казалось, изо всех сил пытались согреть замёрзший воздух.
А принц Сонхун молчал. Или говорил односложно. Он смотрел на неё и видел преграду. Символ долга, который ненавидел всей душой.
И когда разговор затих, он нанёс удар.
— Ваше высочество, — сказал он громко, так, чтобы слышали полстола. — Вы, вероятно, ждёте от мужа верности. Так вот, я должен вас предупредить. У меня есть женщина. Любимая. Она станет моей наложницей. Это обычай нашей страны.
За столом воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Император побелел. Императрица прикрыла глаза.
Все взгляды обратились на Элизу.
Она медленно опустила палочки с кусочком маринованного редиса. Промокнула губы салфеткой. И только после этого подняла взор — не на принца, а чуть выше его головы, как будто смотрела на призрака.
— Обычаи вашей страны, ваше высочество, прекрасны, — сказала она ровно. — В моей стране тоже есть обычаи. По одному из них, если мужчина, взяв в жёны женщину, продолжает делить ложе с другой... это называется изменой. И за это, в землях Адельгейма, его казнят. Отрубанием головы. Иногда — публично, чтобы другим неповадно было.
Она чуть наклонила голову набок, и улыбка её была столь же ледяной, как его взгляд.
— Но мы сейчас в Коре, не так ли? Так что убейте меня вашими обычаями, ваше высочество. Я готова учиться.
Тишина длилась секунду. Две. А потом принц Чонвон, младший, не сдержавшись, фыркнул в кулак. Сону отвернулся, но плечи его дрожали.
А принц Сонхун впервые за весь вечер прищурился, и в его чёрных глазах мелькнуло нечто странное. Уважение? Нет. Скорее... озадаченность. Эту куклу оказалось не так легко сломать.
Он ничего не ответил. Встал, поклонился родителям с преувеличенной церемонностью и вышел, громко хлопнув дверью.
Элиза осталась сидеть, прямая, как копьё. Только пальцы её, спрятанные под столом, дрожали мелкой дрожью.

Янтарный дворец
После ужина её проводили в новые покои.
Янтарный дворец — так назывался этот дом, стоявший в северо-восточной части дворцового комплекса, словно драгоценная шкатулка, забытая среди мраморных стен. И название это было не случайным.
Внутри всё искрилось.
Стены первого зала были обшиты панелями из настоящего янтаря — тёплого, медового, с прожилками, похожими на замёрзший солнечный свет. Под ногами — полированное дерево тёмных пород, отполированное до зеркального блеска. Мебель — чёрный лакированный бамбук с инкрустацией перламутром: маленькие столики, резные ширмы с изображением журавлей и сосен, низкие диваны, заваленные шелковыми подушками цвета слоновой кости, бирюзы и старой розы.
В главной гостиной стоял фонтан — небольшой, но живой, с водой, падающей по гальке из реки Хан, и это создавало ощущение, будто ты не во дворце, а в укромном саду. Везде — горшки с орхидеями и пионами, источающими нежный, чуть приторный аромат.
Спальня была выдержана в кремово-золотистых тонах. Огромная кровать из чёрного дерева стояла на небольшом возвышении; балдахин из полупрозрачного янтарного шёлка мягко струился к полу. Лепестки роз — белых и розовых — устилали подушки. На туалетном столике — серебряное зеркало в оправе из цветов, кувшин для умывания, баночки с маслами и духами.
Элиза обвела взглядом комнату и впервые за день позволила себе выдохнуть.
— Вы вернёте своему отцу доброе имя, ваше высочество, — прошептала графиня фон Штерн, поправляя свечи. — А этому варвару покажете, кто вы есть.
— Тише, — сказала Элиза устало. — Стены здесь слышат.

Ночь перед свадьбой
Фрейлины — три юные адельгеймские барышни, привезённые с ней, — собрались в маленькой гостиной, смежной со спальней. Они шептались, хихикали, а потом одна из них, самая смелая — дочь барона фон Линдена, — принесла книгу.
«О брачном искусстве», — прочитала Элиза название и покраснела так сильно, что даже фарфоровая кожа стала розовой.
— Ваше высочество, — зашептала баронесса, открывая страницу, где были нарисованы странные, неприличные позы, — вы должны знать, что вас ждёт. Мужчина...
— Довольно! — Элиза закрыла книгу дрожащими пальцами. — Я... я разберусь.
Но она не разбиралась. Она ничего не знала. В Адельгейме её растили как монахиню — чистой, невинной, готовой к долгу, но не к страсти. И эти картинки, эти шёпоты фрейлин о «первой боли» и «крови на простынях» заставляли её сердце биться где-то в горле.
Легла она поздно, долго ворочалась. В голове мешались мысли: завтра свадьба, завтра она станет женой этого ледяного чудовища, завтра... они будут одни.
Нервное возбуждение от праздника, смешанное со страхом и усталостью, наконец взяло своё. Элиза уснула, свернувшись калачиком на огромной кровати, среди шёлка и лепестков роз, сжимая в руке маленькое распятие — единственную память о доме.
И ей снилась мама.

Глава 3. Две невесты
Свадебное утро началось с крика петухов и суеты, от которой кружилась голова.
Элизу разбудили затемно. Яркие фонарики свечей плясали по янтарным стенам, когда её обступила целая армия служанок — кореянок в расшитых ханбоках и её собственных фрейлин в походных платьях.
Сначала её одели в традиционный корейский наряд. Красный ханбок — цвет жизни и удачи — с длинной юбкой-чимой, которая лежала тяжёлыми шелковыми волнами, и короткой жакет-чогори цвета старого золота, завязанной широкой розовой лентой-тэним. Волосы — распущенные до свадьбы, как требовал обычай, — были собраны в гладкий узел и увенчаны короной из жемчуга и нефрита. На лицо нанесли лёгкий грим: белила, делающие кожу ещё фарфоровее, и яркую красную точку на центр лба — то, что здесь называли «печатью судьбы».
Элиза смотрела в зеркало и не узнавала себя. Она стала похожа на куклу — прекрасную, чужую, неживую.
Но когда пришло время выходить к гостям, она покачала головой.
— Нет, — сказала она тихо, по-адельгеймски, своей графине. — Я уважаю их обычаи. Но я не перестану быть собой.
И она переоделась.
В белое платье, которое везла с собой в самом надёжном сундуке, обитом серебром.
То было платье, сшитое лучшими портными Винтерхольма за год до отъезда. Из тяжёлого шёлка цвета свежего молока, отделанного кружевами ручной работы из Брюгге. Лиф — тесный, с острым вырезом и мелкими жемчужинами, вшитыми в ткань так часто, что казалось, будто тело принцессы укрыто звёздной пылью. Рукава — длинные, заканчивающиеся острыми треугольниками, расшитыми серебряной нитью. Шлейф — длиной в три метра, по которому шли вышитые вручную ветки белых роз — символ её дома, Макрайсергов.
Фата — прозрачная, как утренний туман, держалась на крошечной короне из бриллиантов и жемчуга.
Когда Элиза Анна Макрайсерг, принцесса Адельгейма, шагнула в главный зал Дворца Весенней Гармонии, гости ахнули.
Корейские вельможи, привыкшие к ярким краскам, замерли. Женщины прикрывали рты веерами. Даже император, видавший виды, медленно поднялся с трона.
Она была не просто красивой. Она была пришельцем из другой легенды — снежной королевой, явившейся в страну вечной весны. Фарфоровая кожа на фоне белого шёлка казалась почти сияющей, а серо-голубые глаза — льдинками, отражающими пламя свечей.
В толпе принц Сону выдохнул: «Черт возьми». Чонвон просто открыл рот и забыл его закрыть.
А принц Сонхун, стоявший рядом с отцом в парадных одеждах, так и не научился улыбаться. Он скользнул по ней взглядом — и на секунду замер. Только на секунду. Потом его глаза снова стали мёртвыми, холодными, как зимнее небо.
"Красивая кукла, — подумал он. — Но кукла и есть."
Церемония была странной, прекрасной и нелепой одновременно. Корейский шаман бил в бубны и брызгал водой, призывая благословение духов. Адельгеймский священник — тайно провезённый в трюме — читал молитвы на латыни. Подарки — сундуки с золотом, мехами, фарфором — мешались с традиционными корейскими ларцами, полными риса и шёлка. Пир — с блюдами двух кухонь: рагу из кимчи и венские вафли, рисовые пирожки и тающий во рту шоколадный торт.
И среди этого хаоса двух культур стояли они — ледяной принц и фарфоровая принцесса. Рядом. Но бесконечно далеко.
Когда император и императрица благословили их на первую брачную ночь, положив руки на скрещённые ладони молодожёнов, Элиза почувствовала, как пальцы принца дрожат от едва сдерживаемого гнева. Он не хотел этого. Он хотел быть в другом месте. С другой.
"И будет", — сказала она себе. — "Но я всё равно выполню свой долг."

Покои принцессы. Ночь.
Она вошла одна.
Служанки помогли ей снять тяжёлое платье, распустили волосы — золотым водопадом они упали на плечи, доходя почти до талии. Затем облачили её в ночное платье — из тончайшего кремового шёлка, с вышитыми по подолу маленькими розами. Прозрачное, почти невесомое, такое, что под ним угадывался каждый изгиб её хрупкого, нежного тела.
В спальне царил полумрак. Десятки свечей в резных подсвечниках горели. Лепестки роз — белых, розовых и редких янтарных — устилали пол и постель. Аромат сандалового дерева и жасмина смешивался со свечным воском.
Благовония курились в серебряной курильнице, стеля густой, пряный туман.
Элиза села на край кровати.
Она ждала.
Сначала — с замиранием сердца, с комом в горле, с памятью о тех неприличных картинках из книжки, которые показывали фрейлины. Каждый шорох за дверью заставлял её вздрагивать.
Прошёл час. Она сидела прямая, как струна, сжимая в ладонях край шёлкового одеяла. В её серо-голубых глазах отражались свечи.
Прошло два часа. Её плечи поникли. Губы побелели от того, что она их кусала, чтобы не заплакать.
— Ваше высочество, — шепнула за дверью графиня фон Штерн, — может быть, послать за ним?
— Нет, — ответила Элиза тихо. — Мы будем ждать. Жена должна быть терпеливой.
Она ждала. До тех пор, пока последняя свеча не догорела до половины, оставив на стене пляшущую тень.

А в это время, в другом крыле дворца, принц Пак Сонхун стоял у окна своих личных покоев и смотрел на луну. На столе остывал нетронутый ужин. В курильнице тлели сухие травы.
— Ваше высочество, — осмелился подать голос его личный камердинер, — принцесса ждёт. Это ваша первая брачная ночь.
— Я знаю, — голос принца был глухим, чужим.
Он колебался. Всего минуту — но колебался. Он вдруг представил её — эту холодную белую розу, сидящую на краю постели в кружевах и шёлке. Испуганную? Смирившуюся? Гордую?
"Пойти? Посмотреть? Показать ей, кто здесь хозяин?"
Почти шагнул к двери.
Но в тот же миг перед его глазами встало другое лицо. Родное. Нежное. С тёплыми, цвета корицы, глазами и милой, чуть картавой улыбкой. Голос, который пел ему колыбельные, когда они были детьми. Руки, которые гладили его волосы, когда он болел.
Ха Ын. Его Ха Ын.
И принц выбрал её.
Он не пошёл в Янтарный дворец. Он пошёл в павильон Вечерней Луны — скромный дом на краю сада, где ждала его дочь придворной дамы, та, на которой он не мог жениться, но которую мог сделать наложницей.
Она спала, свернувшись калачиком на циновке, в простом белом чогори, с растрёпанными чёрными волосами, разметавшимися по подушке. Милая. Маленькая. Его.
— Ха Ын, — прошептал он, опускаясь рядом. — Проснись, любовь моя.
Она открыла глаза — тёмные, влажные, полные обожания — и улыбнулась так, как не умела улыбаться ни одна европейская принцесса.
— Сонхун... Ты пришёл? А как же... она?
— Ей не нужно меня знать, — сказал он, задувая свечу. — Я твой. Всегда твой.
И в ту ночь, пока в Янтарном дворце фарфоровая принцесса сидела на кровати, вцепившись в шёлк побелевшими пальцами и глотая слезы, чтобы никто не услышал, — в павильоне Вечерней Луны догорала лампада, и шепот любви смешивался с шелестом бамбука за окном.
Две женщины. Один мужчина. Одна судьба, которая только начинала раскалываться надвое.