Глава 28.Беглец
В университете имени Пак Джэ Хена Хан провёл лучшие годы своей жизни — годы, наполненные учебой, открытиями, дружбой и тем особенным, ни с чем не сравнимым чувством, когда ты стоишь на пороге взрослой жизни и смотришь в будущее с надеждой и трепетом. И он никогда этого не забудет. Ни одной лекции, ни одного семинара, ни одного бессонного ночного бдения над учебниками в библиотеке, где пахло старой бумагой и кофе. Ни одного разговора с сокурсниками в коридорах, ни одного смеха на переменах, ни одной поддержки в трудную минуту.
Всё это время он жил с мыслями о светлом будущем, об успехе в профессии, о том, как он станет лучшим в своём деле, как его будут уважать коллеги, как родители будут им гордиться, как он докажет всем — и себе в первую очередь, — что он чего-то стоит. Учёба была его смыслом, его опорой, его спасательным кругом в бурном море жизни.
Но в свой последний учебный год — в самый финальный семестр, когда до заветного диплома оставалось всего несколько месяцев, — все его помыслы, прежде занятые учёбой, физическими формулами, лабораторными работами и красным дипломом, полностью захватил профессор Ли.
Он свалился как снег на голову — неожиданно, внезапно, без предупреждения. Никто не звал его, не ждал, не готовился к его появлению. Он просто вошёл в аудиторию в первый день занятий — спокойный, уверенный, безупречный — и перевернул весь мир Хана с ног на голову.
И каждая встреча с ним забирала у Джисона все мысли и чувства. Он пытался сопротивляться, пытался убедить себя, что это просто наваждение, что оно пройдёт, что профессор — всего лишь преподаватель, а он — всего лишь студент, и между ними не может быть ничего, кроме формальных отношений. Но сердце не слушалось разума. Оно билось чаще, когда Минхо входил в аудиторию, замирало, когда их взгляды встречались, и пропускало удары, когда профессор улыбался — той особенной, редкой улыбкой, которая предназначалась только ему.
Никогда ещё он не думал о человеке так часто, как о своей будущей карьере.
Раньше его мысли были заняты формулами, теоремами, законами физики, которые он изучал с таким упорством. Он просыпался с мыслью о предстоящей лекции и засыпал с мыслью о несданном экзамене. Учёба была его жизнью, его страстью, его единственной любовью.
Теперь всё изменилось. Он просыпался с мыслью о Минхо — о том, увидит ли его сегодня, заговорит ли, улыбнётся ли. Засыпал с мыслью о Минхо — о его глазах, его голосе, его прикосновениях. И даже во сне — в тех редких, коротких снах, которые ему удавалось увидеть, — Минхо был рядом. Стоял, смотрел, улыбался. И от этого было и сладко, и больно одновременно.
Всё обернулось против него.
Все попытки внушить себе, что он ничего не чувствует, что это просто игра воображения, что это пройдёт, как только закончится семестр, потерпели крах. Он не мог обманывать себя. Не мог отрицать очевидное. Не мог спрятаться от правды, которая жила в его сердце.
Экзамены были провалены.
Не потому, что он не знал материала — он знал его отлично, выучил наизусть, мог цитировать учебники с закрытыми глазами. А потому, что мысли его были далеко — не в аудитории, не на экзаменационных билетах, не в формулах, которые он должен был написать. Они были там, где был Минхо.
Отрицать это уже не имело смысла.
---
Хан пришёл в университет, чтобы забрать диплом — тот самый, о котором мечтал все эти мучительные, долгие, наполненные учебой и работой годы. Диплом, ради которого он не спал ночами, отказывал себе в развлечениях, жертвовал свободным временем и личной жизнью. Диплом, который должен был стать подтверждением его знаний, его усилий, его права называться специалистом.
Его поздравляли. Преподаватели жали руку, говорили тёплые слова, вспоминали его успехи, его старания, его упорство. Сокурсники обнимали, улыбались, желали удачи. Директор вручил диплом с особой торжественностью, отметив, что такие студенты, как Хан, — гордость университета.
Но он не чувствовал ни капли счастья — ровным счётом ничего.
Ни радости, ни облегчения, ни гордости. Только пустота — глубокая, холодная, бездонная. Только осознание того, что всё, к чему он стремился, ради чего жил, чего добивался, вдруг потеряло всякий смысл.
Попрощавшись с преподавателями и директором — вежливо, сдержанно, без лишних эмоций, — он быстро вышел из здания. Почти бегом, чтобы не оставаться там ни секундой дольше. Потому что здесь всё напоминало о нём. Всё было с ним связано.
Вот аудитория, где они впервые встретились. Вот коридор, где их взгляды пересеклись, и Хан почувствовал, как сердце пропустило удар. Вот столовая, где он случайно сел за один столик с Минхо и не мог вымолвить ни слова от волнения. Вот библиотека, где они однажды оказались в одной секции, среди старых книг и тишины, и Хан чувствовал его запах — тот самый, преследующий его до сих пор.
Всё, на что он смотрел, куда бы ни направлялся, о чём бы ни думал, — всё возвращало его к Минхо. Тот проник в его душу и слился с ним воедино, позволил этим чувствам пропитать его до мозга костей, до последней клеточки, до самого дыхания.
Теперь всё это не имело значения.
У Хана не осталось мечты покорить мир своим умом. Не было желания стать лучшим учёным, сделать открытие, которое изменит жизнь людей, получить Нобелевскую премию, прославиться на весь мир. Все эти грандиозные планы, которые он строил годами, казались теперь такими пустыми, такими ненужными, такими далёкими.
Он хотел только его.
Одного человека — того, кто перевернул его мир с ног на голову. Того, кто вошёл в его жизнь без стука и остался там навсегда. Того, ради кого он готов был отказаться от всего, что имел.
Он хотел его прикосновений — тех самых, от которых по телу бегут мурашки, а сердце замирает в груди. Его взглядов — тёмных, глубоких, в которых отражается целая вселенная. Его губ — мягких, тёплых, которые однажды коснулись его губ и оставили там след, не исчезающий до сих пор.
Хотел, чтобы он был рядом — всегда, каждую минуту, каждую секунду, каждый миг. Не для того, чтобы говорить о чём-то важном, не для того, чтобы делить радости и горести, а просто — чтобы знать, что он существует. Что он дышит тем же воздухом. Что он жив.
Хотел его любви — той самой, о которой он никогда не смел мечтать, которую считал выдумкой поэтов и сценаристов дешёвых дорам. Той, которая сжигает дотла, но не убивает, а даёт новую жизнь. Той, ради которой стоит жить.
Хотел пропитаться им ещё сильнее — впитать его запах, его тепло, его присутствие. Хотел, чтобы по его венам текла их общая кровь — не буквально, а метафорически, как символ того, что они теперь единое целое. Хотел чувствовать его в себе — в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в каждой мысли.
Теперь у Хана была лишь одна зависимость — одна на всех, одна на всю жизнь, — и это была вовсе не наука, не учёба, не стремление к знаниям и открытиям. А всего лишь — возможность провести с Минхо ещё один день. Ещё один час. Ещё одну минуту.
---
Но разум сильнее сердца.
Так он убеждал себя. Так он повторял снова и снова, как мантру, как заклинание, как единственный способ сохранить рассудок. Разум — холодный, расчётливый, логичный — говорил ему: «Ты не имеешь права. Ты разрушишь его жизнь. Ты принесёшь ему только боль. Ты — не тот, кто ему нужен».
Собрав последние силы в кулак — те самые, которые помогали ему держаться на плаву все эти годы, когда было трудно, больно, страшно, — он снова вспомнил, почему принял своё решение. Почему решил уйти, не попрощавшись. Почему выбрал одиночество вместо счастья.
Пусть сейчас будет больно. Пусть сердце разрывается на части. Пусть слёзы душат, не давая дышать. Со временем это пройдёт. Всё проходит. И эта боль пройдёт — нужно только пережить, перетерпеть, переждать.
У него не было права тосковать и грустить. Не было права жалеть себя. Не было права сомневаться в своём решении. Его единственная задача — сделать так, чтобы Минхо никогда не пожалел о том, что их пути не сошлись. Чтобы он жил своей жизнью — полной, счастливой, свободной. Чтобы он не думал о том, кого потерял, а радовался тому, что имеет.
Хан сидел на своём любимом балконе — там, где провёл столько бессонных ночей, где думал, плакал, надеялся, сомневался, — с чашкой чая в руках. Чай давно остыл — он забыл про него, погрузившись в свои мысли. Горький, тёплый, когда-то успокаивающий напиток теперь стоял без внимания, как и всё остальное в его жизни.
Всю ночь до самого утра — до первых лучей солнца, пробивающихся сквозь тучи, до пения птиц, до пробуждения города, — он просидел в раздумьях. Мысли бесконечным потоком проносились в голове, сталкивались, перебивали друг друга, не давали сосредоточиться. Он пытался найти ответы — но находил только новые вопросы. Пытался принять решение — но сомневался в его правильности. Пытался убежать от себя — но оказывался в тупике.
Чай остывал быстрее, чем его мысли успевали улечься. Он смотрел на пар, поднимающийся над чашкой — когда он ещё был горячим, — и думал о том, как быстро проходит время. Как незаметно летят дни, недели, месяцы. Как легко потерять то, что так долго искал. И как трудно — найти.
Он сидел и терялся в догадках — о прошлом, о настоящем, о будущем, — пока пульсация в висках от усталости не напоминала ему, что организм не железный. Что он не может бесконечно работать без отдыха. Что ему нужно спать — хотя бы несколько часов, хотя бы для того, чтобы не сойти с ума окончательно.
Но сон не шёл. Глаза закрывались, но мысли продолжали кружиться, как белки в колесе, не давая расслабиться. Он лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как бьётся его сердце — слишком часто, слишком громко, слишком отчаянно.
---
Никто не знал о его решении уехать.
Ни мама, которая готовила ему завтраки все эти годы, которая вязала ему шарфы на зиму и звонила каждый вечер, чтобы спросить, как прошёл день. Ни Феликс — лучший друг, с которым он делил комнату, секреты, страхи и надежды. Никто.
Он представлял их реакцию — когда они узнают, когда поймут, когда осознают, что он ушёл, не попрощавшись. Их удивление, их боль, их гнев. Их попытки дозвониться, найти, вернуть. И потому решил сообщить всё по смс — уже сидя в самолёте, когда взлётная полоса будет уходить из-под колёс, когда назад дороги не будет. Так будет легче. Для всех.
Он долго раздумывал — днями, ночами, неделями, — стоит ли попрощаться с Хо лично. Стоит ли увидеть его в последний раз, вдохнуть его запах, ощутить этот ненасытный голод в его искреннем, чувственном взгляде, от которого кровь стынет в жилах и по телу бегут мурашки. Стоит ли позволить себе эту роскошь — последнюю, прощальную, такую мучительную и такую желанную.
Снова замечтавшись — унесясь мыслями туда, где они были вместе, где не было преград, страхов и сомнений, где была только любовь — чистая, светлая, всепоглощающая, — он мысленно проклял себя тысячу раз.
За слабость. За то, что не может забыть. За то, что не может отпустить.
Он попрощается с ним — но сделает это иначе. Не лицом к лицу, не глядя в глаза, не касаясь его рук. А оставит кое-что для него — письмо, тот самый конверт, который лежал в его рюкзаке, прижатый к учебникам, как тайна, как признание, как прощание.
Свой ответ — тот, которого Минхо ждал. Тот, который разобьёт сердце не только ему самому, но и Хану. Тот, который станет точкой в их отношениях — или многоточием, оставляющим надежду.
Он боится даже думать, что будет с Минхо — с этим сильным, уверенным, несгибаемым человеком, который так старался ради него, который ждал, надеялся, верил. Который сказал: «Я подожду. Сколько понадобится. День, неделю, месяц, год — сколько угодно». Который готов был на всё — а он, Хан, трус, так и не смог принять его любовь до конца.
«Соберись», — тихо прошептал он, чувствуя, как прохладный ветерок щекочет щёки и обжигает глаза — полные слёз, которые он сдерживал из последних сил. Слёз ненависти к себе — за слабость, за то, что позволил чувствам взять верх, за неверие в себя, за то, что он не тот, кем хотел бы быть. Слёз горечи — от осознания, что он теряет не только Минхо, но и себя. Слёз отчаяния — от понимания, что обратного пути, возможно, уже нет.
Ветер играл с его волосами, бросал в лицо пряди, холодил кожу. Где-то вдалеке лаяла собака, кричала ночная птица, гудела машина — звуки города, которые он так любил и которые теперь готов был покинуть.
До вылета оставались считанные часы. Он посмотрел на часы — стрелки неумолимо приближались к рассвету. Ещё немного — и нужно будет ехать в аэропорт. Ещё немного — и этот город, этот университет, этот балкон, эти воспоминания останутся в прошлом.
Чтобы хоть немного восстановить силы — хотя бы для того, чтобы не упасть в обморок по дороге, — он нехотя отправился спать. Упал на кровать, не раздеваясь, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза. И снова мысленно умолял — кого? Бога? Судьбу? Вселенную? — чтобы Минхо хотя бы во сне не мучил его. Чтобы дал ему отдохнуть. Чтобы отпустил — хотя бы на несколько часов.
---
Утром Феликс проснулся от собственного будильника.
Резкая, противная мелодия ворвалась в его сон, заставив подскочить на кровати. Он хлопнул рукой по телефону, пытаясь нащупать кнопку отбоя, и на секунду опешил: он не слышал этот звук лет двадцать — потому что ровно за пять минут до звонка его всегда будил Джисон. Они вместе ходили на учёбу, вместе завтракали, вместе собирали рюкзаки, и Хан всегда вставал чуть раньше, чтобы разбудить Феликса — ласково, по-дружески, иногда стаканом холодной воды, если тот отказывался просыпаться.
Но сегодня — тишина. Никто не тормошил его за плечо. Никто не говорил: «Вставай, соня, мы опоздаем». Никто не смеялся над его растрёпанными волосами и заспанным лицом.
Всё ещё в лёгком шоке — не понимая, что происходит, где его друг, почему он не разбудил его, — Феликс нехотя потянулся, потирая сонные глаза. Тело ныло после бессонной ночи, голова кружилась, во рту было сухо.
— Мне кажется, я ещё сплю, — проворчал он в пустоту открытой двери. — Эй, просыпайся! Мы опоздаем на прощальную вечеринку! Слышишь, Джисон? Я не хочу идти туда один!
Не получив ответа из соседней комнаты — ни звука, ни шороха, ни привычного «иду-иду, отстань», — он нахмурился. Что-то было не так. Что-то было неправильно.
— Ты что, прикалываешься? — спросил он уже громче, с нотками раздражения в голосе.
Не стучась — он никогда не стучался в комнату друга, как и Хан не стучался к нему, — он толкнул дверь и вошёл.
— Вставай, Джисон! Вообще не смешно! Мы опоздаем, я серьёзно...
Он не договорил.
Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный, отчаянный крик.
Потому что он понял — друга и вправду нет.
Кровать была аккуратно заправлена — простыни натянуты, подушка взбита, одеяло сложено. Так, как Джисон заправлял её всегда — с педантичностью, которую Феликс считал смешной. С вешалки исчезли его любимые oversize-свитера — те самые, которые он обычно боялся убирать в шкаф, потому что они напоминали ему о доме, о детстве, о чём-то тёплом и родном.
Исчезли его тапки у двери. Исчезла его кружка с надписью «World's Best Physicist» — подарок Феликса на прошлый день рождения. Исчезла его зарядка, торчавшая из розетки, его учебники, его тетради, его ручки.
— Что за хрень?! — выдохнул Феликс, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.
Он выбежал из комнаты — споткнулся о порог, чуть не упал, — и схватил телефон, чтобы дозвониться до друга. И выкричать в трубку все известные ему маты — за то, что напугал, за то, что не предупредил, за то, что исчез, не сказав ни слова.
Но гудки шли — долгие, бесконечные, один за другим, — и никто не отвечал. После восьмой безуспешной попытки — восьмой, он считал, потому что надежда умирала медленно — он в отчаянии швырнул телефон на кровать. Тот отскочил от покрывала, ударился о стену и упал на пол. Ему было всё равно.
— Издевается, что ли? — прошептал он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Вообще не смешно! Когда я его найду, я этого придурка придушу! Своими руками! Голыми!
Феликс смахнул со лба непослушные пряди — волосы лезли в глаза, мешали, раздражали, — и, услышав сигнал сообщения, резко вскочил. Сердце пропустило удар — может, это он? Может, он всё-таки написал? Может, объяснил?
Увидев имя отправителя — Джисон, — он быстро разблокировал телефон, чувствуя, как пальцы дрожат.
«Феликс, ты, наверное, уже ненавидишь меня, я знаю. И ещё я знаю, что ты высказал все маты от волнения — и, наверное, даже придумал несколько новых, которых раньше не существовало. Но не переживай за меня, со мной всё хорошо. Правда. Я просто не смог сказать это вам всем в лицо — не смог смотреть, как вы будете на меня смотреть, не смог видеть ваши глаза, полные боли и непонимания, — поэтому пишу. Я уезжаю. А точнее, уже уехал — сейчас пишу это сообщение, сидя в зале ожидания аэропорта, и до вылета осталось совсем немного. Искать меня не стоит. Причину когда-нибудь расскажу — когда буду готов, когда смогу говорить об этом без слёз, без боли, без желания всё вернуть. Но сейчас, Феликс, я должен побыть один. Я должен просто разобраться в себе — в том, что я чувствую, чего хочу, кем я стал. Возможно, ты никогда не простишь мне этого поступка — и я пойму, честно. Я буду заслуживать твоего гнева, твоей обиды, твоего разочарования. Но, пожалуйста, знай: я вас никогда не забуду. Ни тебя, ни Джея, ни Сынмина, ни всех остальных. Я тобой очень горжусь — больше, чем ты можешь себе представить. Ты так многого достиг в свои юные годы — и я знаю, что впереди у тебя ещё немало побед. Ты — звезда, Феликс. Самая яркая на небе. А я... я испугался. Испугался своих же чувств, испугался того, что они могут сделать со мной, испугался того, что я могу сделать с ними. И не нашёл другого выхода — только бежать. Бежать, чтобы не разрушить то, что ещё можно сохранить. Береги себя, пожалуйста. Спасибо тебе за всё — за дружбу, за поддержку, за те ночи, когда мы говорили до утра, за те дни, когда просто молчали, но чувствовали, что мы не одни. Я искренне благодарен за каждую минуту, проведённую с вами. За остальных не переживай, я и им написал — каждому, кто был мне дорог. Береги наших, береги себя и, пожалуйста, присматривай за моей мамой. Она будет волноваться — ты знаешь, какая она. Скажи ей, что я люблю её. Прощай, Феликс. До свидания — я надеюсь, когда-нибудь мы ещё увидимся».
— Сраный гном! — крикнул Феликс в пустоту. — Я убью его! Я найду его, где бы он ни был, и убью!
Но он не хотел признаваться — даже самому себе, даже в этой пустой, холодной комнате, где всё ещё пахло другом, — но он плакал. Плакал, как девчонка — всхлипывая, размазывая слёзы по щекам, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать.
— Ну почему же так? — это было единственное, что он смог выговорить, прежде чем опуститься на пол и снова горько разрыдаться.
Он сидел на холодном полу, прижав колени к груди, уткнувшись лицом в сложенные руки, и плакал — долго, бесконечно, безутешно. Плакал от боли, от обиды, от страха — за друга, за себя, за их дружбу, которая теперь, казалось, трещала по швам.
---
Еле успокоившись — когда слёзы кончились, когда дыхание выровнялось, когда пульс перестал биться в висках, — он понял, что опаздывает на вечеринку.
Ни сил, ни желания идти туда не было. Не было желания видеть людей, улыбаться, делать вид, что всё хорошо, что он счастлив, что этот день — праздник. Диплом, который он должен был получить, казался теперь таким ненужным, таким пустым, таким чужим.
Но диплом нужно было забрать. Не для себя — для мамы, для отца, для тех, кто в него верил.
Наскоро накинув первую попавшуюся одежду — джинсы, свитер, кеды — даже не посмотрев, сочетается ли это, не проверив, есть ли пятна, не причесавшись, — он выскочил из квартиры, хлопнув дверью.
— Чёртовщина какая-то... — прошептал он, спускаясь по лестнице. — Хан, я дождусь этого момента и обязательно врежу тебе по морде за этот поступок! Ты у меня получишь сполна!
---
На вечеринке Феликс не задержался надолго.
Он хотел уйти сразу после получения диплома — забрать документы, подписать бумаги, развернуться и уйти, не глядя по сторонам, не разговаривая ни с кем, не отвечая на вопросы. Но отказать друзьям и педагогам в просьбе остаться на пару часов не смог. Они так радовались за него, так гордились, так искренне желали добра.
— Я правда не понимаю, почему он так поступил, — Сынмин сегодня тоже был не в духе. Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с соком, и смотрел на улицу пустыми, отсутствующими глазами.
— Ты не представляешь, как я хочу это узнать, — нервно проговорил Ли, комкая в руках салфетку. — Я готов на всё — наговорить ему гадостей, накричать, даже ударить, если потребуется, — лишь бы он объяснил. Лишь бы сказал, почему.
— А может, так и вправду будет лучше? — предположил Сынмин, пожимая плечами. — Он в последнее время был сам не свой, мы все это видели. Похудел, побледнел, перестал шутить, перестал улыбаться по-настоящему. Что-то с ним происходило — что-то, о чём он не говорил. Но он же ничего не стал рассказывать — значит, там что-то очень личное и серьёзное. Что-то, с чем он должен справиться сам.
— Личное? — Феликс оскорбился, и в его голосе зазвенела обида. — Я знаю его с пелёнок! Мы выросли вместе, делили одну комнату, одну еду, одни проблемы. У нас никогда не было секретов друг от друга! Никогда!
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и продолжил:
— И я не могу поверить, что он так поступил. Не могу принять, что он уехал, никому не сказав. Не могу понять, как он мог. Мы все переживаем за него — и ему плевать! Ему всё равно, что мы чувствуем! Мне интересно, кому от этого легче стало? Ему? Нам? Никому!
— А ты видел профессора Ли таким потерянным? — тихо спросил Сынмин, кивая в сторону угла зала.
Феликс обернулся — и увидел Хо.
Минхо стоял в стороне от всех — у стены, у кадки с фикусом, подальше от шума, от людей, от вопросов. На его лице застыла маска спокойствия — но Феликс видел: это маска. Под ней — самая настоящая боль. Глубокая, острая, незаживающая.
Он постоянно смотрел на часы — каждые несколько секунд, будто ждал кого-то, кто должен был прийти. Будто надеялся, что время повернётся вспять. Будто верил, что чудо ещё возможно.
Он нервно потирал затылок — уже раз пятнадцатый за те несколько минут, что Феликс за ним наблюдал, — и его взгляд блуждал по залу, ища кого-то, кого здесь не было.
И тут всё встало на свои места.
Пазл сложился.
Феликс вдруг понял — осознал, как удар тока, как молния, как откровение свыше, — почему Хан уехал. Почему не попрощался. Почему не сказал ни слова. Почему сбежал, как вор в ночи, не оглядываясь.
— Ну конечно, — прошептал он, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. — Он сбежал из-за него. Из-за профессора. Как же я сразу не догадался? Как же я не увидел того, что лежало на поверхности?
Он покачал головой — и горько усмехнулся:
— Вот же романтика... Сбежать от любви, чтобы не причинить боль. Прямо как в тех дорамах, которые они оба ненавидят.
— О чём ты, Феликс? — Сынмин нахмурился, не понимая. — О профессоре Ли? При чём здесь он?
— Я не думаю, что он в курсе насчёт отъезда Джисона, — сказал Феликс, глядя на Минхо. — Смотри на него — он ищет Хана глазами. Он не знает, что тот уехал. Он ждёт его здесь, на этой вечеринке, надеется увидеть, поговорить.
— А мы сейчас об этом и узнаем, — кивнул Сынмин. — Он идёт к нам.
---
— Ребята, всем привет! — Минхо подошёл к ним с нервной, натянутой улыбкой — той самой, которая должна была скрывать его истинные чувства, но выдавала их с головой. — А где наш гений физики? Я смотрю, ему диплом не очень-то и нужен, раз он не пришёл на его вручение?
Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая окончания. Старался не показывать, как сильно переживает — как его сердце колотится где-то в горле, как мысли путаются, как хочется кричать.
— Это долгая история, профессор... — начал Феликс, подбирая слова, пытаясь понять, как сказать правду, не разбив ему сердце.
Он хотел добавить что-то ещё — объяснить, рассказать, предупредить, — но его перебил Мина с младшего курса, который в спешке подбежал к ним.
— Профессор Ли! — Мина тяжело дышала — видимо, бежала от самого входа. — Профессор, там... там вас спрашивают. В администрации. Сказали, срочно.
— Что случилось? — спросил Минхо, и его голос дрогнул.
— Не знаю, — покачала головой Мина. — Сказали, что очень важно. Что вы должны прийти прямо сейчас.
Лицо профессора изменилось в одно мгновение. Маска спокойствия упала, и под ней оказалась растерянность — такая сильная, такая неприкрытая, такая настоящая. От былой уверенности не осталось и следа. Он стоял перед ними — потерянный, испуганный, разбитый — и не знал, что делать.
— Прошу меня извинить, — сказал он, и его голос был едва слышен. — Очень срочные дела. Хорошего вам отдыха. Всего доброго.
И профессор растворился в толпе — быстро, почти бегом, расталкивая студентов, не извиняясь, не оглядываясь.
Феликс остался стоять на месте — молча, глотая слова, которые он так и не успел сказать. Слова, которые могли бы изменить всё. Или ничего.
Он смотрел вслед Минхо, пока тот не скрылся за дверью, и чувствовал, как внутри него нарастает пустота — такая же холодная, такая же бездонная, как у того, кто только что ушёл.
— Профессор... — прошептал он в пустоту. — Он уехал. Джисон уехал. И я не знаю, вернётся ли.
Но ответа не было.
Только тишина — и далёкая, приглушённая музыка, играющая на вечеринке, которая теперь казалась такой неуместной, такой фальшивой, такой ненужной.