Глава 27. Ледяной ветер
— Пожалуй, я всё-таки возьму выходной, — грустно вздохнула Джей, снова опуская швабру в ведро с мыльной водой, чтобы прополоскать её перед финальной уборкой.
Её голос звучал устало, но в нём чувствовалось облегчение — словно она наконец приняла решение, которое долго откладывала. Вода в ведре была мутной, с плавающими хлопьями пены, и Джей задумчиво смотрела на неё, размышляя о чём-то своём.
— Ты заслужила, — ответил Ликс, не оборачиваясь. Он стоял у ближайшего столика и аккуратно смахивал в ладонь крошки от печенья, оставшиеся после вечерних посетителей. — Насколько я знаю, ты за весь год ни разу не отдыхала. Вообще ни разу. Даже в свой день рождения работала.
Он высыпал крошки в мусорное ведро, стряхнул руки и повернулся к девушке:
— Сегодня должен прийти начальник с проверкой. Так что не стесняйся — попроси у него выходной. Он не откажет, я уверен. Ты — его лучшая сотрудница.
Ли слегка толкнул девушку в плечо — по-дружески, ободряюще — и, улыбнувшись, продолжил собирать со столов остатки мусора. Его движения были быстрыми, привычными, отточенными за месяцы работы в этом заведении. Он знал, где что лежит, как правильно протирать столешницы, в какой последовательности мыть полы, чтобы не разводить грязь.
Джей благодарно кивнула и, улыбнувшись в ответ, принялась за дело с новыми силами. В последнее время в их маленькой кофейне стало спокойнее — словно все тревоги, преследовавшие их раньше, улеглись и затаились где-то в тени, ожидая своего часа.
Сейчас в жизни Феликса было спокойно.
Тот самый проклятый, но до мурашек прекрасный мужчина, которого Ликс в сердцах называл дьяволом, больше не беспокоил его. Ни звонков посреди ночи, ни странных встреч на пустынных улицах, ни ощущения чужого взгляда на затылке. Тишина. Пустота. Затишье.
Всё, казалось, вернулось в привычное русло. Он снова мог спокойно ходить на учёбу, работать в кофейне, гулять с друзьями, не оглядываясь по сторонам, не вздрагивая от каждого шороха, не боясь увидеть знакомый силуэт в толпе. Жизнь вошла в свою обычную колею — предсказуемую, безопасную, почти скучную.
Однако с каждым днём внутри Ликса разгоралось странное беспокойство.
Оно не было похоже на страх — тот самый, ледяной, парализующий, который сжимал горло при воспоминании о той ночи. Оно было другим — тягучим, ноющим, каким-то... неправильным.
Феликс не понимал, что это. Вроде бы надо радоваться, что всё закончилось. Что этот кошмар, длившийся несколько недель, наконец отступил. Что он может жить дальше, не оглядываясь на прошлое, не боясь будущего.
Но дурное предчувствие не давало покоя.
Оно сидело где-то в груди, в районе солнечного сплетения, и тихо, настойчиво пульсировало. Как зуб, который ноет перед тем, как разболеться по-настоящему. Как грозовое небо перед бурей. Как тишина перед взрывом.
К тому же, тот самый режиссёр не отставал со своим предложением о главной роли.
Ин Но — человек с необычным именем и ещё более необычной настойчивостью — звонил каждый день. Иногда по несколько раз. Он рассказывал о проекте, о сценарии, о бюджете, о съёмочной группе, о том, какая это будет честь для Феликса. Он говорил о деньгах, о славе, о возможностях, о перспективах. Он уговаривал, убеждал, настаивал.
Феликс уже отказывал ему — и вежливо, и грубо. Объяснял, что он не актёр, что у него нет опыта, что он боится сцены, что он не справится. Придумывал отговорки, врал, выкручивался. Но тот был настойчив. Упрям, как бык, и терпелив, как удав.
— Вы созданы для этой роли, Феликс, — говорил он. — Я вижу это по вашим глазам. В них есть та глубина, та боль, та загадка, которая нужна нашему герою. Не отказывайтесь. Дайте себе шанс.
После долгих раздумий — бессонных ночей, мучительных сомнений, бесконечных «а что, если» — интуиция подсказала Феликсу согласиться. Что-то внутри него, то самое шестое чувство, которое редко его подводило, настойчиво твердило: «Это твой шанс. Не упускай его».
И он согласился.
И, кажется, даже не пожалел.
---
Сериал назывался «Ледяной ветер».
Сюжет был сложным и многогранным, как хороший детективный роман, который невозможно отложить до утра. В его основе лежала реальная история девушки по имени Ким Нарин — история, которая когда-то потрясла всю страну и до сих пор вызывала споры среди криминалистов и психологов.
Ким Нарин обвиняли в череде жестоких преступлений. Она обманывала людей — втиралась в доверие, становилась своей, почти родной, — а затем усыпляла их специальными препаратами, которые доставала по знакомству в медицинских кругах. А после — замораживала тела.
Большинство её жертв были родственниками. Братья, сёстры, родители, дяди, тёти. Те, кто доверял ей. Те, кто любил её. Те, кто был уверен, что она никогда не причинит им вреда.
До сих пор доподлинно неизвестно, чем она руководствовалась. Психологи строили теории — от патологической жестокости до желания привлечь внимание. Криминалисты искали мотивы — от наследственных заболеваний до тяжёлого детства. Журналисты плодили домыслы — от одержимости до религиозного фанатизма.
Но, согласно источникам того времени, сама девушка призналась: она получала от этого удовольствие. Простое, чистое, ничем не замутнённое удовольствие от того, что она контролирует жизнь и смерть. Что она — как бог. Что никто не может ей помешать.
Именно эту леденящую душу историю и решили положить в основу сценария — как назидание тем, кого стоит остерегаться, как напоминание о том, что зло часто приходит в обличье любящего человека, как предупреждение тем, кто слишком легко доверяет.
---
Съёмки шли полным ходом.
Работа кипела — с утра до вечера, без выходных, без праздников. Группа трудилась как единый механизм: режиссёр отдавал команды, операторы крутили камеры, осветители выставляли свет, костюмеры поправляли одежду, гримёры наносили последние штрихи. Феликс быстро втянулся в этот ритм, научился не теряться перед камерой, не сбиваться во время длинных монологов, не реагировать на шум за пределами съёмочной площадки.
Было отснято уже четыре серии из пятнадцати. Феликс смотрел на отснятый материал и не верил, что это он — растерянный, неуверенный, но такой живой на экране. Ему нравилось — неожиданно, сильно, почти болезненно. Работа помогала отвлечься и ни о чём не думать, кроме неё. Когда ты на площадке, нет места тревогам, страхам, сомнениям. Есть только роль, только текст, только камера.
Платили за роль немало — солидная сумма за каждую серию, плюс бонусы, плюс гонорары за интервью, плюс проценты с рекламы. Деньги, о которых Феликс раньше мог только мечтать. Деньги, которые меняли жизнь — не только его, но и его семьи.
Его продюсер старался изо всех сил: таскал по мероприятиям и интервью, пытаясь раскрутить, продвинуть, сделать из него звезду. Он видел в Феликсе потенциал — и не хотел его упускать. Организовывал встречи с журналистами, договаривался о съёмках для модных журналов, проталкивал его на светские рауты, где можно было завести полезные знакомства.
Однако уволиться из кофейни Феликс яростно отказывался.
— Это мой единственный шанс видеться с друзьями, — объяснял он продюсеру, который недоумевал, зачем его подопечный тратит время на такую низкооплачиваемую работу. — Хан и Джей — моя семья. Без них я не смогу. Их графики не совпадают с моими, и кофейня — то место, где мы можем быть вместе. Хотя бы иногда.
Продюсер вздыхал, качал головой, но не спорил. Он понимал — без этой поддержки, без этих якорей Феликс может рассыпаться. А рассыпавшийся актёр — никому не нужен.
---
Хан старался брать на себя всю тяжёлую работу, чтобы Феликс не переутомлялся.
Он мыл полы, таскал ящики с продуктами, разгружал поставки, убирал склад — всё то, что требовало физической силы, которую Феликсу приходилось беречь для съёмок. Тот и так выходил в кофейню в свои единственные выходные от съёмочного процесса — редкие дни, когда можно было выдохнуть, отдохнуть и не думать о камерах, софитах и тексте сценария. А на это требовались силы.
После работы они проводили вместе всё свободное время — гуляли по городу, сидели в парке, смотрели фильмы, болтали о всякой ерунде. И большего им было не нужно. Ни шумных компаний, ни дорогих ресторанов, ни модных клубов. Только тишина, только покой, только возможность быть рядом.
Сейчас они гуляли по парку — тому самому, где когда-то Ликс скрывался от своих мыслей, где они с Ханом обсуждали жизнь, мечтали о будущем, строили планы. Погода была на редкость удачной — солнечной, тёплой, с лёгким ветерком, который играл с листьями деревьев и приносил запах цветущих клумб. Прогулка казалась идеальным решением — и они наслаждались каждым мгновением.
— Если честно, иногда это даётся непросто, — отвечал Ли на вопрос Джей о том, тяжело ли проживать чужие эмоции. — Когда ты вживаешься в роль, когда становишься не собой, а другим человеком — с его болью, его страхами, его надеждами, — это требует огромной отдачи. Ты не можешь оставаться в стороне. Ты чувствуешь всё, что чувствует он.
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Самое сложное — вовремя остановиться. Вовремя выйти из роли, сбросить её, как кожу, напомнить себе, кто ты на самом деле. Иногда это не получается — образ прилипает, врастает в тебя, становится частью твоей личности. И тогда потом долго не можешь прийти в себя. Мучаешься, страдаешь, не понимаешь, где заканчивается персонаж и начинаешься ты.
Он вздохнул — и улыбнулся:
— Но в целом — профессия невероятно интересная. Я никогда не жалел, что согласился. Даже в самые трудные моменты, когда хотелось всё бросить и убежать.
— Я смотрела четвёртую серию, она вышла два дня назад, — восторженно сказала Джей, и её глаза засияли. — Это было так круто, Феликс! У меня мурашки бежали по коже — от начала и до конца, даже во время титров. Я давно не видела ничего подобного. Такой напряжённый сюжет, такие живые персонажи, такая потрясающая игра!
Она схватила Ликса за руку и сжала её:
— Скажи, тот милашка Минги выживет? Умоляю, скажи! Я умру от любопытства, не дожив до следующей недели! Мне нужно знать!
— Не могу сказать, Джей, прости, — покачал головой Феликс, и в его голосе послышались извинительные нотки. — Я нарушу правила студии, и это плохо на ней отразится. У нас строгий контракт — никаких спойлеров, никаких намёков, никаких утечек информации. Иначе — штраф, огромный, неподъёмный.
Он вздохнул:
— Ты же не хочешь, чтобы я остался без денег?
— Всё в порядке, Феликс, — поспешно сказала Джей, отпуская его руку. — Я понимаю. Просто... я очень переживаю за него! Он такой милый, такой хороший, и он так любит свою сестру... Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось.
— Если честно, мне тоже безумно нравится сериал, — наконец вступил в разговор Хан, до этого молча слушавший их перепалку. — Столько экшена, столько драмы, столько неожиданных поворотов! Каждая серия — как американские горки: то вверх, то вниз, то сердце замирает от страха, то от радости.
Он повернулся к Феликсу и улыбнулся:
— И это ведь только начало. Даже представить не могу, что будет дальше. Честно, я каждый раз с нетерпением жду новых серий. Как ребёнок подарков на Новый год.
— Я безумно рад, что вам нравится, — сказал Феликс, и его щёки залил лёгкий румянец. — Вы бы видели, как реагируют мои мама с сёстрами. Они смотрят каждую серию в прямом эфире, собираются всей семьёй перед телевизором, заказывают пиццу и делают из этого целое событие.
Он рассмеялся — смущённо, тепло, по-домашнему:
— А особенно Рейчел! Она обожает такие сюжеты — с детективными загадками, с моральными дилеммами, с неоднозначными персонажами. И каждый раз, когда смотрит новую серию, она просто заходится в крике: «О боже!», «Не может быть!», «Как ты мог так поступить?!».
Он покачал головой:
— Говорит, что гордится мной и никогда не забудет этот сериал. Хотя, честно говоря, я думаю, она просто рада, что теперь может хвастаться перед подругами: «Мой брат — актёр!»
Ликс покраснел от смущения и, улыбнувшись, прикрыл лицо рукой.
— Как же неловко, боже. Я чувствую себя так, будто стою на сцене в одних носках, а все смотрят на меня и смеются.
— Ты наша суперзвезда, Феликс, — тихо сказал Хан, поглаживая друга по спине. — И мы все тобой очень гордимся. Ты — наша гордость. Наша радость. Наше чудо.
— Прекрати, — буркнул Ликс, но в его голосе не было злости — только благодарность и тепло. — А то я сейчас расплачусь.
---
Вечер пролетел незаметно.
Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотистые тона. Деревья отбрасывали длинные тени, воздух становился прохладнее, и тишина парка обретала особую, вечернюю глубину.
На завтра были назначены съёмки — с раннего утра и до позднего вечера, сцены сложные, эмоциональные, требующие полной отдачи. Так что ночные посиделки с Ханом, которые они так любили, не состоялись. Нужно было выглядеть свежим — не только перед камерой, но и на крупных планах, где видно каждую морщинку, каждую ресницу, каждое пятнышко на коже.
— Если гримёрам придётся замазывать тонну тонального средства под глазами, они меня убьют, — объяснил Феликс Хану, когда тот предложил посмотреть ещё один фильм. — А я очень люблю свою жизнь. Поэтому — спать.
Поэтому, поужинав — быстро, на скорую руку, они приготовили пасту с томатным соусом и салат из свежих овощей, — Феликс помог убрать со стола, вымыл посуду и отправился спать.
Хан остался один в гостиной. Он выключил свет, задернул шторы, заварил себе чай — мятный, без сахара, — и уселся в кресло, глядя в темноту за окном.
---
С того дня, когда они с Минхо так сблизились — когда говорили откровенно, когда целовались в пустом коридоре, когда обнимались, и мир вокруг перестал существовать, — Джисон чувствовал себя совершенно опустошённым.
Это было странное, необъяснимое состояние. Вроде бы всё шло хорошо. Вроде бы они наконец объяснились. Вроде бы профессор сказал, что готов ждать — сколько понадобится, день, неделю, месяц, год.
Но внутри Хана была пустота.
Не та пустота, которая бывает от одиночества — когда не с кем поговорить, не с кем разделить радость, не с кем поплакать в трудную минуту. А другая — та, которая поселяется в душе, когда ты принимаешь решение, которое может всё разрушить. Когда ты знаешь, что должен сделать шаг — но не делаешь его. Когда ты боишься — не врагов, не опасностей, не боли, а самого себя.
Он пытался внушить себе, что всё хорошо. Что он счастлив. Что Минхо — лучшее, что с ним случалось. Что он не должен сомневаться, не должен бояться, не должен отступать.
Но его состояние говорило красноречивее любых слов.
Тёмные круги под глазами, которые не скрывали даже очки. Постоянная усталость, от которой не спасал даже крепкий кофе. Отсутствие аппетита, когда даже любимая еда казалась безвкусной. Бессонница, которая мучила его каждую ночь, заставляя крутиться в постели до самого утра.
Окружающие давно заметили, что с ним творится что-то неладное. Феликс спрашивал — напрямую, в лоб, как умел только он. Джей интересовалась — осторожно, деликатно, боясь задеть. Даже Сынмин, который обычно был занят только собой, заметил, что Хан выглядит «не очень».
Но никто не решался спросить напрямую: «Что с тобой происходит?» Все боялись — то ли правды, то ли того, что правда окажется слишком тяжёлой. Все ждали — когда он сам расскажет, сам поделится, сам попросит о помощи.
А он молчал.
---
Накинув на плечи одеяло — тёплое, мягкое, почти пушистое, — Джисон вышел на балкон.
Это место стало его убежищем в последнее время. Здесь, наедине с ночным небом, холодным ветром и далёкими звёздами, голова хоть немного прояснялась, а мысли приходили в порядок. Здесь не было никого — только он, тишина и его собственные демоны, с которыми он никак не мог договориться.
Он устроился в старом, продавленном кресле — том самом, которое стояло здесь ещё со времён прошлых жильцов, — и снова погрузился в раздумья.
Он постоянно думал о своих словах — о тех, что сказал тогда, в коридоре, глядя в глаза Минхо. О тех, что не сказал, потому что побоялся. О тех, что хотел сказать, но не нашёл нужных формулировок.
Но ещё больше — о Минхо.
О его голосе — низком, бархатном, который звучал в его голове каждую ночь, не давая уснуть. О его глазах — тёмных, глубоких, в которых отражалась такая нежность, такая забота, такая любовь, что у Хана перехватывало дыхание. О его руках — сильных, уверенных, которые сжимали его ладони, когда он говорил: «Я подожду. Сколько понадобится».
И каждый раз навязчиво возвращалась одна и та же мысль — как заезженная пластинка, как сломанный будильник, как больной зуб, который ноет и ноет, не переставая.
«Не может этого быть! Нельзя полюбить человека, даже не зная его по-настоящему. Нельзя проникнуться чувствами к тому, с кем ты не прожил хотя бы год, хотя бы месяц, хотя бы неделю в одном пространстве. Это не любовь. Это наваждение. Это игра. Это обман».
Эта идея сводила его с ума. Она преследовала его на лекциях, в коридорах, в столовой, в библиотеке. Она шептала на ухо ночью, когда он пытался уснуть, и набатом гремела в голове утром, когда он только открывал глаза. Она не давала покоя ни на минуту — и каждый раз, возвращаясь к ней, Джисон приходил к одному и тому же выводу:
«Из этого не выйдет ничего хорошего. Рано или поздно он поймёт, что я не тот, кто ему нужен. И уйдёт. А я останусь — с разбитым сердцем и пустыми руками. Лучше прекратить сейчас, пока не поздно. Пока ещё есть силы. Пока ещё можно отступить».
---
В университете как раз начались каникулы — долгожданные, выстраданные, заслуженные.
Чему Хан был безмерно рад. Видеться с Минхо пока не было ни малейшего желания — не потому что не хотел, а потому что боялся. Боялся, что при встрече все его доводы рассыплются в прах, что он снова поддастся чувствам, что снова позволит себе надеяться.
В этом году они заканчивали учёбу. Последний семестр, последние экзамены, последние лекции. И после каникул возвращаться туда уже не нужно было — разве что за дипломом, но до этого было ещё далеко. Почти полгода свободы. Почти полгода, чтобы забыть.
Или чтобы сойти с ума ещё больше.
После двух недель мучительных раздумий — бессонных ночей, бесконечных «а что, если», бессмысленных попыток найти выход — Джисон сидел в своём кресле на балконе и смотрел на ночное небо.
Луна была почти полной, и её холодный, серебристый свет заливал всё вокруг, делая мир призрачным, нереальным, почти потусторонним. Звёзды мерцали где-то высоко-высоко, напоминая о том, что все его проблемы — такие мелкие, такие ничтожные по сравнению с бесконечностью космоса.
Он принял решение.
Оно казалось ему единственно верным — так они хотя бы не ранят друг друга сильнее, чем уже ранили. Так они смогут сохранить остатки достоинства и не разрушить то немногое, что у них было.
Он встал, налил себе стакан воды — горло пересохло, язык прилип к нёбу, — и медленно пошёл в комнату. Достал из шкафчика ручку — чёрную, гелевую, ту самую, которой писал все важные письма в своей жизни, — и лист бумаги.
Чистый. Белый. Невинный.
Он сел за стол, включил настольную лампу — жёлтый, тёплый свет упал на бумагу, создавая уютный, почти интимный круг, — и принялся писать.
На этом листке будет его ответ Минхо. То, что он никогда не сможет сказать ему в лицо. То, для чего у него не хватает смелости. То, что он должен был сказать давно — но откладывал, трусил, надеялся на чудо.
Он знал, что поступает как трус.
Знал, что это неправильно — писать письмо, а не говорить лично. Знал, что убегает от проблемы, а не решает её. Знал, что так будет только хуже — для них обоих.
Но он даже не пытался себя переубедить.
Решение было принято — твёрдо, бесповоротно, окончательно. И менять он его не собирался. «Так будет правильнее», — снова и снова крутилось у него в голове, как мантра, как заклинание, как последняя надежда на спасение.
Рука дрожала.
Буквы получались кривыми, неровными, прыгающими — одни больше, другие меньше, одни наклонены влево, другие вправо. Он перечёркивал, переписывал, снова перечёркивал — но всё равно было видно, что рука не слушается, что мысли путаются, что он не в себе.
Невысказанные слова застревали в горле, образуя ком — тугой, болезненный, душащий сильнее любой верёвки. Он сглатывал, откашливался, дышал глубже — но ком не проходил. Он рос, набирал силу, давил на гортань, не давая дышать.
Он исписал целый лист — с обеих сторон, не оставив ни миллиметра свободного места. Всё, что не смел произнести вслух. Всё, что копилось годами. Всё, что рвалось наружу — и не находило выхода.
И, чёрт возьми, он заплакал.
Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, бесконечные. Он не вытирал их — зачем? Они всё равно будут течь, пока не кончатся. Они всё равно не остановятся, пока не выплачется всё, что накопилось.
Слёзы, которые он сдерживал из последних сил, чтобы не почувствовать себя окончательной тряпкой. Слёзы, которые он прятал ото всех — от Феликса, от Джея, от Минхо, от самого себя. Слёзы, которые были его самой большой слабостью — и его единственным спасением.
Он плакал — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Чувствуя, как сердце бешено колотится от одной только мысли о своём решении. Как кровь стучит в висках. Как мир вокруг сужается до одной точки — до этого проклятого выбора, который он должен сделать.
Но он был уверен — так будет лучше.
Ведь Минхо даже не представлял, сколько всего ему придётся терпеть, если Хан даст им шанс. Его страхи, его сомнения, его неуверенность. Его истерики, его слёзы, его бессонные ночи. Его прошлое, которое он не может забыть, и будущее, которого он боится.
Он не хотел быть обузой. Не хотел, чтобы Минхо страдал из-за него. Не хотел разрушать его жизнь — такую спокойную, такую устроенную, такую правильную.
Лучше уйти сейчас. Пока ещё есть силы. Пока ещё не поздно.
---
Собрав волю в кулак — ту самую, которая помогала ему вставать по утрам, ходить на учёбу, работать, улыбаться, когда внутри всё рушилось, — он сложил листок вдвое. Потом ещё раз — вдоль, чтобы он поместился в конверт.
Аккуратно, стараясь не порвать края, упаковал письмо в конверт — простой, бежевый, без рисунков и украшений. И плотно запечатал его стикером с котиком — тем самым, который подарила ему Джей на день рождения. Маленький, забавный, полосатый котик с большими глазами и надписью «Meow!».
В конце, на лицевой стороне конверта, он вывел лишь одну букву — «М».
Без точки. Без имени. Без объяснений.
Тот, кому это письмо предназначено, поймёт. Тот, кто должен его получить, догадается. Тот, кто ждал этого ответа, прочитает и примет решение — остаться или уйти.
Приняв успокоительное — две таблетки вместо одной, потому что обычная доза уже не помогала, — он с трудом мог соображать. Мир вокруг расплывался, становился мягким, ватным, нереальным. Голова кружилась, ноги подкашивались, в ушах шумело.
Но чтобы назавтра остались хоть какие-то силы — чтобы доехать до университета, оставить письмо и вернуться, — он отправился спать.
Уснул он лишь под утро — часа на два, не больше. Сон был тяжёлым, тревожным, полным кошмаров, которые он не мог запомнить, но чувствовал каждой клеткой тела.
Феликс был уже на съёмках — уехал рано утром, пока Хан ещё спал. Так что они не пересеклись. Не поговорили. Не обнялись на прощание.
У Хана же был долгий день: сначала нужно было зайти в университет — оставить письмо там, где Минхо обязательно его найдёт, — а потом сделать всё остальное. Забрать документы, встретиться с сокурсниками, отнести книги в библиотеку. Дела, которые он откладывал на потом, надеясь, что «потом» никогда не наступит.
---
Тем временем на съёмочной площадке царило привычное оживление.
Феликса готовили к сложной сцене — смерти его героя-брата, который по сценарию жертвует собой ради него. Сюжет сериала был запутанным: каждая серия раскрывала одну историю, параллельно завершая другую. Линии переплетались, персонажи умирали и воскресали — во флешбеках, воспоминаниях, воображении главной героини.
— Феликс, начинаем через десять минут, — сообщила Кайла, ассистентка режиссёра, что-то помечая в своём блокноте. Она была молодой, энергичной девушкой с короткой стрижкой и вечно озабоченным выражением лица.
— Хорошо, Кайла, — кивнул Феликс, поправляя воротник рубашки.
За короткое время они успели крепко сдружиться. Вообще, у Феликса сложились хорошие отношения со всей съёмочной группой — от операторов до костюмеров, от осветителей до звукорежиссёров. Но ближе всех он сошёлся именно с Кайлой и коллегой-актёром Питом.
Пит был жизнерадостным, добрым, вечно улыбающимся человеком — тем, с которым невозможно было соскучиться. Он знал тысячи шуток, сотни анекдотов и десятки забавных историй из жизни. Время с ним пролетало незаметно, и даже самые долгие перерывы между съёмками превращались в праздник.
Сцену отсняли довольно быстро — всего за три дубля, что по меркам Феликса было рекордом. Режиссёр остался доволен, оператор не предъявил претензий, и рабочий день актёра подошёл к концу.
Феликс уже попрощался со всеми — с Кайлой, с Питом, с гримёрами, с осветителями — и направлялся к выходу, как вдруг услышал за спиной знакомый голос.
— Феликс! Подожди!
Кайла догнала его почти у самых дверей, тяжело дыша — видимо, бежала.
— Задержись на пять минут, хорошо? У нас есть кое-какие новости для всей группы.
— Какие новости? — спросил Феликс, чувствуя, как внутри него начинает закрадываться нехорошее предчувствие.
— Увидишь, — загадочно улыбнулась Кайла и, схватив его за руку, потащила обратно.
Через несколько минут вся группа собралась в круг. Операторы, звукорежиссёры, осветители, костюмеры, гримёры, актёры второго плана — все, кто был сегодня на площадке. В центре стояли главный продюсер Исон и режиссёр, высокий мужчина с сединой на висках и усталым, но проницательным взглядом.
— У многих сегодня рабочий день уже закончился, — начал режиссёр, оглядывая собравшихся. — Поэтому приношу извинения, что отнимаю ваше время. Я знаю, вы устали, хотите домой, к семьям, к своим делам. Но это важно.
Он помолчал секунду — и продолжил:
— Мы с продюсером Исоном хотим представить вам нашего нового коллегу. Он присоединяется к нашей команде и будет играть одну из ключевых ролей. Уверен, вы полюбите его так же, как полюбили друг друга.
Режиссёр сделал паузу — и торжественно объявил:
— Хван Хёнджин, выходите!
---
Из-за кулис — всё это время остававшихся в тени, скрывавших того, кто стоял там и ждал своего выхода, — показался мужчина.
Феликс увидел его не сразу — сначала только тень, длинную, тяжёлую, которая скользнула по полу, заставив его вздрогнуть. Потом силуэт — высокий, стройный, с идеальной осанкой, выдающей военную выправку или годы балетной школы. Потом лицо — то самое, которое он надеялся никогда больше не увидеть.
Хван Хёнджин вышел из-за кулис с утончённой грацией — плавно, почти танцующей походкой, которая заставляла сердца зрителей биться быстрее. На его лице застыла ухмылка — та самая, от которой у Феликса всё переворачивалось внутри, смесь высокомерия, самоуверенности и какой-то странной, почти недетской радости.
Он направился в центр круга, прошёл мимо операторов, мимо осветителей, мимо костюмеров — и встал рядом с режиссёром. Под взглядами десятка пар глаз, нисколько не смущаясь, будто всю жизнь стоял в центре внимания.
— Прошу любить и жаловать, — продолжил режиссёр, жестом указывая на Хёнджина. — Он будет играть роль следователя Чхве Догана.
В зале пронёсся одобрительный шёпот. Кто-то заулыбался, кто-то зааплодировал, кто-то одобрительно кивнул. Пит, стоявший рядом с Феликсом, присвистнул:
— Ничего себе колоритный тип. Из него получится отличный злодей.
— Мы долго не могли найти подходящего актёра на эту роль, — продолжал режиссёр, и в его голосе слышалась гордость. — Пересмотрели сотни кандидатур, провели десятки проб, но всё было не то. Не хватало той самой искры, того самого огня, той самой харизмы, которая нужна Чхве Догану.
Он повернулся к Хёнджину и улыбнулся:
— Но, увидев Хван Хёнджина, мы сразу поняли — роль для него. В нём есть то, что нужно: загадка, опасность, притягательность. Он — настоящий следователь Доган. Живой, настоящий, из плоти и крови.
Он похлопал Хёнджина по плечу — по-отечески, покровительственно — и добавил:
— Хёнджин, добро пожаловать в нашу команду. В нашу дружную, большую, шумную семью. Надеюсь, ты полюбишь нас так же, как мы уже полюбили тебя.
Хёнджин улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставила Феликса похолодеть — и обвёл взглядом собравшихся. Его глаза скользнули по лицам, ни на ком не задерживаясь, пока не наткнулись на Ликса.
И остановились.
— Спасибо, — сказал он, и его голос — низкий, бархатный, опасный — разнёсся по всей площадке. — Я счастлив быть здесь. И обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы оправдать ваше доверие.
Он сделал паузу — и добавил, глядя прямо на Феликса:
— Особенно... для некоторых.