Глава 26. Взаимность
— Но почему, профессор, почему я уже несколько раз повторял имя Джисона? — спросил Хан, и в его голосе слышалась такая растерянность, такое искреннее, почти детское недоумение, что у Минхо сжалось сердце.
Он сидел на скамейке, ссутулившись, спрятав руки в карманы толстовки, и смотрел в пол — на свои колени, на кроссовки, на трещины в асфальте. Куда угодно, только не на профессора, который стоял перед ним на корточках и держал его ладони в своих.
— Меня так неудержимо тянет к вам... — продолжил он, и его голос дрогнул, сорвался на хрип. — Я не могу этого объяснить. Не могу найти причину. Не могу понять, почему именно вы, почему именно сейчас, почему всё так сложно и запутанно.
Он поднял голову — и встретился взглядом с Хо. В его глазах — тёмных, глубоких, полных той самой боли, которую он так старательно скрывал, — отражалось всё: страх, надежда, отчаяние, нежность, сомнение.
— Но я до смерти боюсь, что всё это лишь ваша игра, — сказал он, и его голос стал тише, почти беззвучным. — Что вы просто развлекаетесь. Что я для вас — очередной эксперимент, очередная жертва, очередное доказательство того, что вы можете получить любого, кого захотите.
Он сжал кулаки — но Хо не отпустил его рук, только сжал их в ответ, успокаивающе, ободряюще.
— Боюсь, что в конечном счёте я останусь посмешищем. Что вы посмеётесь надо мной — и выбросите, как ненужную вещь. Что все вокруг будут тыкать пальцем и говорить: «Смотрите, это тот самый дурак, который поверил профессору Ли».
Он замолчал на секунду — и продолжил:
— Боюсь, что всё закончится именно так, как я себе сейчас представляю. Вы уйдёте — а я останусь. С разбитым сердцем, с несбывшимися надеждами, с вопросом: «Почему? Почему я оказался недостаточно хорош?»
Он выдохнул — тяжело, прерывисто, будто только что пробежал марафон.
— Поэтому я и послал вас куда подальше в тот раз, в клубе. Поэтому сказал те слова — холодные, жестокие, обидные. Потому что хотел сделать это первым. Хотел ударить раньше, чем ударят меня. Хотел защитить себя — от вас, от своих чувств, от того, что могло бы случиться, если бы я позволил себе поверить.
Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело.
— Я пытался держать дистанцию. Пытался убедить себя, что вы мне не нужны. Пытался забыть ваш взгляд, ваш голос, ваши слова. А теперь... теперь не могу даже этого. Не могу отстраниться. Не могу не думать о вас. Не могу не искать вас взглядом в коридоре, не могу не ждать вашей улыбки, не могу не надеяться.
Он сглотнул — в горле пересохло, слова застревали, не желали выходить наружу.
— Я, кажется, схожу с ума, профессор. Похоже, я уже...
— Джисон, — тихий голос Хо мягко прервал его, как рука, которая останавливает падающего на краю пропасти.
Минхо не мог больше молчать. Не мог смотреть, как Хан мучает себя, как выворачивает душу наизнанку, как борется с тем, что уже давно победило его.
— Прости, что перебиваю, — сказал он, и в его голосе звучала такая искренняя, такая неподдельная вина, что у Хана перехватило дыхание. — Но у меня больше нет сил терпеть. Нет сил слушать, как ты сомневаешься в себе, как боишься, как страдаешь.
Он замолчал на секунду — и его глаза расширились, став большими, круглыми, почти детскими. В них отражалось неверие — такое сильное, такое всепоглощающее, что, казалось, он смотрит на чудо.
— Не могу поверить... — прошептал он, и его голос дрожал, срывался на высокие, почти истеричные ноты. — Неужели это действительно говоришь ты? То есть... мои чувства... взаимны?
Зрачки Минхо расширились до предела — так, что радужка почти исчезла, осталась только чернота, бездонная, пугающая, прекрасная. Впервые за долгое время Хо позволил себе проявить хоть какую-то эмоцию рядом с Ханом.
Не ту холодную, отстранённую маску, которую он носил последние дни. Не ту лёгкую, ничего не значащую улыбку, которой он одаривал других студентов. А настоящую — искреннюю, живую, трепетную.
— Пожалуйста, продолжай, — сказал он, и его голос стал мягким, почти умоляющим. — Я правда не хотел тебя перебивать, просто... просто не могу поверить, что это правда. Что ты говоришь именно то, что я так хотел услышать. Что ты чувствуешь то же, что и я.
Он присел на корточки у ног Хана — так, чтобы их лица были на одном уровне, — и бережно взял его ладони в свои. Пальцы Хо были тёплыми, сильными, уверенными. Они сжали руки Джисона — не больно, а ободряюще, как делают с тем, кто нуждается в поддержке.
— Я... — Хан опустил глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам, по шее, по всему телу. — Я всё сказал, профессор. Честно. Всё, что накипело. Всё, что мучило меня все эти дни. Всё, что я боялся произнести вслух.
Он замолчал на секунду — и добавил тише:
— Мне стыдно, профессор. Поэтому я и добавил в конце... тот самый вопрос. И поэтому... я не знаю, что говорить теперь и как смотреть вам в глаза после всех этих слов.
Он поднял голову — и встретился взглядом с Хо. В его глазах — смущённых, испуганных, но при этом таких открытых, таких доверчивых — было всё: и стыд, и надежда, и страх, и радость, и неуверенность, и счастье.
— Не думай об этом, — мягко сказал Минхо, и в его голосе звучала такая нежность, такая теплота, что у Хана перехватило дыхание. — Ты не представляешь... я о таком мог только мечтать. О таком — и даже не смел мечтать, потому что считал это невозможным.
Он вздохнул — глубоко, прерывисто — и продолжил:
— Ты думаешь, мне нравилось избегать тебя? Делать вид, что тебя не существует? Смотреть сквозь тебя, проходить мимо, не здороваться? Каждый раз я сдерживал себя. Каждый раз я делал над собой усилие — не подойти, не коснуться, не заговорить. Пытался отдалиться, создать дистанцию, потому что... потому что я обещал тебе больше не беспокоить.
Он опустил взгляд на их сцепленные руки — на свои пальцы, которые переплелись с пальцами Хана, как будто всегда были частью одного целого.
— Я уже почти смирился, наверное... после тех твоих слов о любви к Бину. Не хотел верить — и не верил, честно. Внутри меня всё кричало, что это неправда, что ты говоришь это специально, чтобы оттолкнуть меня, чтобы сделать больнее. Но я желал тебе счастья — даже если это счастье не со мной. Потому и ушёл с твоего пути, Джисон. Потому и сделал вид, что мне всё равно.
Он сделал короткую паузу — и левой рукой, медленно, почти благоговейно, коснулся щеки Хана.
Вот оно. То самое чувство, о котором говорил Джисон.
Снова становится жарко — так, что, кажется, сейчас загорится кожа. По телу бегут мурашки — от макушки до пят, заставляя волоски на руках встать дыбом. Сердце колотится где-то в горле — громко, отчаянно, так, что, наверное, это слышно на другом конце коридора.
Но сильнее всего — это чувство покоя.
Странное, необъяснимое, всепоглощающее чувство, когда всё встаёт на свои места. Когда мир перестаёт вращаться — или, наоборот, начинает вращаться вокруг вас двоих. Когда становится так тепло и уютно, так правильно и спокойно, что больше ничего и не хочется — только сидеть так, смотреть друг на друга и чувствовать, что ты не один.
— Я не хочу терять тебя, Джисон, — сказал Хо, и его голос дрогнул. — Ни сейчас, ни потом, ни когда-либо. Ты говоришь, что я играю с тобой, что это шутка, что это розыгрыш... Но зачем мне это? Зачем мне тратить время, силы, эмоции на то, что не имеет значения?
Он сжал его руку — крепче, увереннее.
— Когда-нибудь я обязательно расскажу тебе всё с самого начала. Всю правду — без утайки, без прикрас, без недомолвок. Но если я сделаю это сейчас — ты не поверишь. Ты испугаешься. Ты убежишь, я знаю. Поэтому... позволь мне сказать тебе кое-что сейчас, ладно? Не всё, но самое главное.
Дождавшись кивка Хана — короткого, едва заметного, — Хо продолжил:
— Для меня это тоже впервые. Я никогда не испытывал ничего подобного — и не знал, что способен на такие чувства. Думал, что моё сердце давно окаменело, что я никого не смогу полюбить, что я обречён на одиночество.
Он замолчал на секунду — и добавил тише:
— Но с той самой минуты, как я увидел тебя — в первый день занятий, когда ты вошёл в аудиторию с опозданием, с растрёпанными волосами и виноватой улыбкой, — я понял: это нечто большее, чем просто влюблённость. Не мимолётное увлечение, не минутная слабость, не каприз.
Он посмотрел Хану прямо в глаза — и в его взгляде было столько искренности, столько правды, столько того, что нельзя подделать, что у Джисона перехватило дыхание.
— Дело не в том, когда я это осознал — через день, через неделю, через месяц. И не в неожиданности этих чувств — они пришли незаметно, как утро после долгой ночи. Дело в том, что ты — первый и единственный за всю мою жизнь, к кому меня тянет просто так. Без причины. Без условий. Без ожидания чего-то взамен.
Он вздохнул — и продолжил:
— Я даже обыденные вещи не могу делать без мыслей о тебе. Кофе по утрам — и я вспоминаю, что ты любишь капучино с корицей. Дождь за окном — и я думаю, не промок ли ты по дороге в университет. Вечером, возвращаясь домой, — и я представляю, как ты сидишь за учебниками, грызёшь ручку и хмуришься, когда не можешь решить задачу.
Он усмехнулся — грустно, надломленно.
— Ты в моей голове все двадцать четыре часа в сутки, Джисон. Я засыпаю с мыслью о тебе — и просыпаюсь с ней же. Я вижу тебя во сне — и мне не хочется просыпаться, потому что в реальности ты не смотришь на меня.
Он замолчал на секунду — и его голос стал твёрже:
— Ты дал мне понять, что моё сердце не бесчувственно. Что оно тоже умеет любить — по-настоящему, глубоко, бескорыстно. И да, я верю, что это любовь. Настоящая. Первая. Возможно, единственная.
Он сжал его руки — так сильно, что Хану стало почти больно, но он не отстранился.
— Ты скажешь, что я тебя не знаю. Не знаю о твоих предпочтениях, вкусах, привычках, желаниях. И будешь права — отчасти. Но я знаю, Джисон. Я знаю о тебе очень многое.
— Неужели? — удивился Хан, и в его голосе появились игривые, почти кокетливые нотки.
Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у Минхо всё переворачивалось внутри, той, которую он так долго не видел, той, ради которой был готов на всё.
— И что же вы знаете, мистер Ли? — спросил он, и в его глазах загорелся озорной огонёк. — Расскажите. Я вся внимание.
Он ожидал провала Хо. Думал, что профессор сейчас начнёт перечислять общие фразы — «ты любишь кофе», «ты носишь очки», «у тебя есть друг Феликс», — и на этом его знания закончатся.
Но не тут-то было.
— К еде ты не привередлив, — начал Минхо, и в его голосе появилась уверенность, спокойная, твёрдая, как скала. — Главное — чтобы не было слишком остро. Но если острота умеренная — ешь с удовольствием.
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Любимых блюд у тебя несколько — примерно четыре или пять, если быть точным. Но на первом месте, несомненно, нэнмён. Этот холодный суп — твоя слабость. Мне кажется, ты готов есть его хоть каждый день, в любую погоду, в любом настроении.
Хан удивлённо поднял брови — но не перебил.
— Но ещё ты обожаешь кимчи, — продолжил Хо, и в его голосе появились тёплые, почти домашние нотки. — И кимчи-чигэ, и просто кимчи в качестве закуски. Да и в целом ты относишься ко всей еде с одинаковым энтузиазмом — я никогда не видел, чтобы ты отказывался от чего-то, потому что «не нравится».
Он усмехнулся — и добавил:
— К сладкому — так же. Неважно что: пирожное, мороженое, конфета, печенье. Но я заметил твою особую, почти болезненную слабость к шоколаду. Особенно к тёмному — с орехами, с цукатами, с карамелью. Ты не можешь пройти мимо витрины с шоколадом, не задержавшись хотя бы на секунду.
Он сделал паузу — и продолжил:
— У тебя есть привычки. Когда стесняешься или глубоко задумываешься — потираешь затылок. Вот так, — он показал, проведя рукой по затылку. — Я заметил это ещё на первой лекции и с тех пор считаю каждый раз. Ты делаешь это чаще, чем думаешь.
Он посмотрел на Хана — и его глаза засияли, стали мягкими, почти нежными.
— А ещё ты ненавидишь, когда у тебя непроизвольно закатываются глаза от раздражения. Это очень заметно — и ты это знаешь. Поэтому каждый раз, когда это происходит, ты злишься на себя ещё больше. Получается замкнутый круг.
— Твой любимый исполнитель — Tiger JK... — Минхо замолчал, глядя на скорченное лицо Хана, и рассмеялся. Громко, искренне, от души.
— Ладно, ладно, — сказал он, поднимая руки в примирительном жесте, — я знаю, ты не любишь, когда его так называют. Только не корчи такую рожу, а то у меня сердце не выдержит.
Он улыбнулся — и продолжил:
— Да, он твой фаворит. Я слышал, как ты его слушаешь в наушниках на переменах. Но ты ещё и большой поклонник рока — особенно классического, семидесятых-восьмидесятых. Queen, Led Zeppelin, Deep Purple. А иногда — джаз, когда хочешь расслабиться или когда грустно.
Он вздохнул — с восхищением, почти с завистью.
— Очень разносторонний музыкальный вкус, одним словом. Ты можешь слушать тяжёлый металл, а через пять минут переключиться на фортепианную сонату Шопена. Это завораживает.
Он помолчал секунду — и продолжил:
— Что касается фильмов... Наверное, это дорамы. Те самые, с сентиментальным сюжетом, где герои безумно любят друг друга, но не могут быть вместе из-за семейной вражды, трагических обстоятельств или роковой случайности.
Он снова рассмеялся — и покачал головой.
— Опять гримасничаешь, Джисон! Ну что поделать, если я слежу за тобой внимательнее, чем ты думаешь? Твоё лицо — как открытая книга. Каждую эмоцию можно прочитать, не напрягаясь.
Минхо снова не смог сдержать смех.
— Прости, милый, — сказал он, и это «милый» вырвалось само собой, непроизвольно, необдуманно, — я не хочу оскорблять твой вкус. Если ты попросишь, я посмотрю с тобой сотню таких дорам. Хотя терпеть не могу этот жанр — слишком много пафоса, слишком много страданий, слишком мало логики.
Он замолчал — и добавил тише:
— Но ради тебя — я готов на всё. Даже на сто дорам с трагическим концом и героями, которые плачут в каждой серии.
После слова «милый» Хан, казалось, оглох.
Мир вокруг перестал существовать — не стало ни коридора, ни шкафов, ни окон, ни света. Только пустота. Только тишина. Только его собственное сердце, которое пропустило удар — и теперь колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах глухими, болезненными ударами.
«Он назвал меня милым...» — эта мысль билась в голове, пульсировала, не давала дышать. — «Профессор Ли — тот самый холодный, недосягаемый, вечно безупречный профессор Ли — назвал меня милым...»
Мысленно он трепетал — как ребёнок, получивший самый желанный подарок, как цветок, распускающийся под первыми лучами весеннего солнца, как путник в пустыне, нашедший оазис.
Он даже не подозревал, что профессор уже всё понял по его лицу — по тому, как расширились зрачки, как приоткрылись губы, как на щеках проступил яркий, лихорадочный румянец.
Но, чтобы не смущать парня ещё больше, не смущать его сильнее, чем уже смутил, Минхо решил продолжить. Как ни в чём не бывало. Будто не заметил реакции.
— Помимо дорам, — сказал он, и его голос стал спокойным, деловым, — ты заядлый фанат ужастиков. Да, ты боишься — я видел, как ты вздрагиваешь на самых страшных моментах, как закрываешь глаза ладонями, как подпрыгиваешь на месте от неожиданности. Но не можешь не смотреть. Это какой-то мазохизм, честное слово.
Он вздохнул — и продолжил:
— Кроме учёбы и репетиторов ты занимаешься вокалом и танцами. И, должен сказать, у тебя это очень здорово получается. У тебя отличный слух, чувство ритма, пластика. Ты мог бы выступать на сцене — и люди бы аплодировали.
Он замолчал на секунду — и добавил, с лёгкой, едва заметной ревностью в голосе:
— Благодаря этому у тебя много поклонников в школе. Девочки от тебя без ума — я видел, как они смотрят на тебя в коридоре, как улыбаются, когда ты проходишь мимо, как пытаются привлечь твоё внимание.
Он закатил глаза — и сам себе удивился. Он бы себе язык оторвал за эти слова — ему не хотелось даже думать, что Джисона может кто-то любить, кроме него. Семья, друзья — это ладно, это нормально, это не угроза. Но посторонние люди — те, кто мог бы претендовать на место рядом с Ханом, — вызывали у него глухую, иррациональную ярость.
Минхо и так еле сдерживал раздражение — раздражение на этих девочек, которые позволяли себе слишком много, которые смотрели на его Джисона так, будто имели на это право.
Выражение лица Хана было полным шока.
Он смотрел на профессора так, словно у него взломали все пароли от банковских карт, словно кто-то прочитал его дневник, который он прятал под подушкой, словно все его тайны внезапно стали достоянием общественности.
— Профессор... — выдавил он, и его голос был хриплым, сдавленным, — но как?
Он сглотнул — и продолжил:
— Вы что, маньяк? И я ваша очередная жертва? Откуда такие подробности? Я ведь почти никому не рассказывал об этом — о своих вкусах, о привычках, о любимых исполнителях. Да и никому это не было интересно — никто никогда не спрашивал.
— Мне интересно, Джисон, — тихо сказал Хо, и в его голосе звучала такая искренность, такая правда, что у Хана перехватило дыхание. — Мне интересно всё, что связано с тобой. Каждая мелочь. Каждая деталь. Каждая, даже самая незначительная, привычка.
Он сжал его руки — и продолжил:
— А что до того, как я узнал... Я просто расспрашивал Феликса и Сынмина. Твоих друзей. Они рассказали мне о тебе больше, чем ты думаешь.
Он сделал паузу — и добавил, понизив голос до заговорщического шёпота:
— Но не спеши на них злиться. Я пригрозил им двойками в четверти, если они не расскажут всё, что знают. И поверь, действует безотказно.
Он усмехнулся — и продолжил уже серьёзнее:
— Они рассказали мне о твоих любимых фильмах, о музыке, о привычках. О том, как ты любишь нэнмён и ненавидишь, когда кто-то трогает твои вещи без спроса. О том, что ты боишься высоты, но никогда не признаёшься в этом. О том, что ты плачешь над грустными фильмами, но делаешь вид, что тебе просто пыль в глаза попала.
Он замолчал на секунду — и его голос стал мягче:
— Но сейчас не об этом. Сейчас — о нас. Значит... у нас есть шанс?
Глаза Хо горели — не тем холодным, опасным огнём, который обычно загорался в них, когда речь шла о делах или о врагах. А другим — тёплым, живым, почти человеческим.
Он сжал ладони Хана сильнее — и его собственные руки, эти сильные, уверенные руки, которые никогда не дрожали, предательски задрожали.
Джисон ничего не ответил.
Он не мог найти слов — не потому, что их не было, а потому, что их было слишком много. Они путались, сталкивались, перебивали друг друга, не желали выстраиваться в нужную последовательность.
Как объяснить то, что чувствуешь, если нет слов, чтобы это описать? Как сказать человеку, что он — твой воздух, твоя вода, твой свет, если это звучит слишком пафосно, слишком наивно, слишком по-детски?
И тогда он решил — слова не нужны.
Спустя пару секунд молчания — тяжёлых, напряжённых, полных ожидания — он прикоснулся своими губами к губам профессора.
Коротко. Легко. Почти невесомо.
Он не знал, как описать свои чувства словами — и решил, что его поступок скажет всё за него. Что этот поцелуй — робкий, неуверенный, но такой искренний — будет понят без перевода.
Он высвободил руки — те самые, которые Хо держал в своих, — и обвил ими шею Ли. Притянулся ближе, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как мир вокруг перестаёт существовать.
Этот поцелуй не был страстным — не тем, о котором пишут в романах, когда герои «пожирают друг друга» и «теряют голову».
Он был другим.
Он выражал всё то, что они не могли высказать словами. Страх и надежду. Боль и радость. Сомнения и уверенность. Всё, что накопилось за эти дни, недели, месяцы — всё, что они прятали, отрицали, боялись признать даже сами себе.
Короткий — всего несколько секунд — но бесконечно чувственный. Наполненный таким смыслом, такой глубиной, таким теплом, что, когда он закончился, обоим показалось, что они лишились чего-то важного, чего-то необходимого, как воздуха.
Хан первым отстранился — и смущённо опустил голову. Его щёки пылали, уши горели, шея покрылась пятнами. Он не знал, куда деть руки, куда спрятать лицо, куда убежать от этого всеобъемлющего, всепоглощающего чувства стыда, смешанного со счастьем.
— Профессор Ли... — начал он, но его голос сорвался, превратившись в хриплый, едва слышный шёпот.
— Пожалуйста, — перебил его Ли, и в его голосе звучала такая мольба, такая надежда, такая уязвимость, какой Хан никогда раньше не слышал. — Когда мы одни, обращайся ко мне просто по имени. Без «профессора». Без «Ли». Без этих формальностей.
Он грустно вздохнул — и добавил:
— А то я чувствую себя древним стариком, которого ты боишься обидеть. Или начальником, которому ты обязан подчиняться. Я хочу, чтобы между нами не было этой дистанции. Никакой.
— Минхо... — улыбнувшись, тихо произнёс Хан, пробуя имя на вкус, на звук, на ощущение. Оно оказалось тёплым, родным, правильным.
Он помолчал секунду — и продолжил:
— Дай мне время. Дай нам время — узнать друг друга. Не торопись, не дави, не требуй. Давай сначала просто... будем проводить время вместе. Будем разговаривать, гулять, смеяться. Будем узнавать друг друга — не через чужие рассказы, а сами.
Он поднял глаза — и посмотрел прямо на Хо. В его взгляде не было страха. Не было сомнений. Не было той холодной отстранённости, которую он показывал последние дни.
Была только надежда.
— А там... посмотрим, что будет дальше. Хорошо?
Минхо понимал его. Понимал, почему Хан просит время. Почему не хочет спешить. Почему боится довериться полностью, сразу, без оглядки.
Он и сам ещё не до конца верил в то, что происходит. Что этот разговор — не сон. Что Хан действительно здесь, рядом, говорит с ним, смотрит на него, касается его.
Поэтому он без раздумий согласился.
— Хорошо, — сказал он, и в его голосе звучала такая благодарность, такое облегчение, что у Хана защипало в глазах. — Я подожду. Сколько понадобится. День, неделю, месяц, год — сколько угодно.
Он замолчал на секунду — и добавил:
— Я просто хочу быть рядом. Дышать одним воздухом. Существовать в одном пространстве. А всё остальное — приложится.
Он просто обнял Хана — крепко, по-настоящему, так, как обнимают самого родного человека в мире. Потому что знал: со временем он докажет — словами, поступками, временем, проведённым вместе, — что его чувства абсолютно искренни. Что это не игра, не розыгрыш, не минутная слабость. Что он готов ждать столько, сколько потребуется. Что он никуда не уйдёт — даже если Хан снова попытается его оттолкнуть.
Хан замер в его объятиях — на секунду, показавшуюся вечностью, — а потом медленно, неуверенно, но так правильно обнял в ответ. Прижался щекой к его плечу, чувствуя тепло тела, размеренное биение сердца, запах — тот самый, который преследовал его все эти дни, который он вдыхал в каждой аудитории, в каждом коридоре, в каждом сне.
— Спасибо, Минхо, — прошептал он. — За то, что ждёшь. За то, что не уходишь. За то, что... что ты есть.
— Спасибо тебе, — ответил Хо, — за то, что дал мне шанс.
Они стояли так — обнявшись, в тихом коридоре, под тусклым светом старой лампы, — и мир вокруг них перестал существовать. Не было ни университета, ни экзаменов, ни других людей. Только они двое — и то новое, хрупкое, почти невесомое, что только начинало зарождаться между ними.
Что-то, чему предстояло стать самым важным в их жизни.
Или разбиться, как стекло, от первого же неосторожного прикосновения.
Но они оба надеялись — на лучшее.