Глава 25.Откровение
— Если честно, Хёнджин, твоя актёрская игра уже стала мне поперёк горла.
Голос Минхо — усталый, раздражённый, лишённый той привычной лёгкости, которая обычно звучала в его разговорах с другом, — разнёсся по кабинету, отражаясь от высоких потолков и стеклянных стен. Хо сидел, откинувшись в кожаном кресле, и по интонации его голоса было ясно: происходящее и впрямь успело ему изрядно надоесть.
— Сколько можно мучить этого парня? — продолжил он, сжимая кулаки и сверля Хёнджина тяжёлым, осуждающим взглядом. — Или отпусти его, или... — он запнулся на секунду, подбирая слова, — или так прикончи, чёрт возьми! Хватит играть с ним, как кошка с мышью. Хватит давать ему ложную надежду. Хватит мучить вас обоих.
Хван всё это время молча наблюдал за другом.
Он стоял у окна — прямой, неподвижный, как статуя, — и изучал его лицо, сверяя каждую сменяющуюся эмоцию. Гнев. Обида. Усталость. Беспомощность. Все эти чувства отражались на лице Минхо с такой откровенностью, с такой неприкрытой ясностью, что Хёнджин невольно залюбовался.
Он прищурился — медленно, хищно, — внимательно слушая и вникая в каждое слово друга. Ни одна деталь не ускользала от его внимания: ни то, как Хо сжимает подлокотники кресла, ни то, как его нога нервно отбивает дробь по полу, ни то, как его дыхание становится всё более прерывистым и тяжёлым.
— Ты говоришь ему, что беспокоишься, — продолжал Минхо, повышая голос, и в нём зазвучали металлические нотки. — Что не хочешь причинять боль. Строишь из себя хищника, который будто бы жалеет свою жертву, будто бы играет с ней, но в последний момент всегда отпускает.
Он резко подался вперёд, уперевшись локтями в стол, и его голос стал тише, но от этого — опаснее.
— Прости за грубость, но у меня больше не осталось оправданий для твоих поступков. Я пытался понять. Пытался принять. Пытался найти объяснение — почему ты, такой холодный, расчётливый, безжалостный, вдруг становишься мягким, как воск, когда речь заходит об этом парне.
Он покачал головой — медленно, устало.
— Но я не могу. Не могу смотреть, как ты мучаешь себя и его. Это неправильно, Хёнджин. Это нездорово. Это рано или поздно уничтожит вас обоих.
Хёнджин слушал, не перебивая.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Только в глазах — тёмных, глубоких, бездонных — загорелся тот самый странный огонь, который Минхо научился распознавать много лет назад. Огонь, означавший, что Хван говорит правду. Не притворяется. Не играет роль. Не надевает маску.
— А разве это должно кого-то волновать? — спросил он наконец, и его голос — спокойный, ровный, почти безразличный — прозвучал так, будто речь шла о погоде или о планах на выходные.
Он отошёл от окна, медленно прошёлся по кабинету, касаясь пальцами столов, стульев, книжных полок. Каждое прикосновение было лёгким, почти невесомым — будто он проверял, реальны ли эти предметы, не исчезнут ли они, если он нажмёт чуть сильнее.
— Подумай сам, Минхо, — продолжил он, останавливаясь у книжного шкафа и проводя пальцем по корешкам старых, пыльных томов. — Ты ведь не ребёнок, чтобы тебе всё объяснять, как маленькому. Феликс — цель. Цель, которую я себе поставил. И я добьюсь её — любым способом, любой ценой, любыми средствами.
Он повернулся к другу — и в его глазах Минхо увидел то, что заставило его замереть. Не холод. Не расчёт. Не безразличие.
Боль.
Глубокую, давнюю, незаживающую боль, которая пряталась под маской спокойствия уже много лет.
— Я не хищник, — сказал Хёнджин, и в его голосе впервые прозвучала искренность — та самая, которую Минхо слышал так редко, что почти забыл, как она звучит. — Я не грызу его и не убиваю так же мучительно, как это делают другие. Я не получаю удовольствия от его страданий — вопреки тому, что ты, возможно, думаешь.
Он вздохнул — глубоко, прерывисто, будто собирался нырнуть в ледяную воду.
— Я вполне адекватен, чтобы не совершать глупостей. У меня есть план. У меня есть тактика. У меня есть цель — и я иду к ней, шаг за шагом, не сворачивая, не отвлекаясь.
Он сделал паузу — и добавил тише, почти шёпотом:
— Если он поймёт, что я готов перерезать ему глотку при каждой встрече, станет неинтересно. Он испугается — и сбежит. Спрячется. Исчезнет. И мне снова придётся его искать — тратить время, силы, ресурсы, которых у меня и так не так много.
Он подошёл к столу, опёрся на него руками и наклонился к Минхо так близко, что их лица разделяли считанные сантиметры.
— А если он поверит, что я — не чудовище? Что во мне есть что-то человеческое? Что я могу любить, страдать, надеяться? Тогда он останется. Он будет рядом. Он позволит мне приблизиться. И тогда... тогда я смогу сделать то, что должен.
— Знаешь, что я скажу? — Минхо откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и посмотрел на друга с выражением, в котором смешались восхищение и отвращение. — Всего четыре слова.
Он выдержал паузу — театральную, эффектную, как у актёра перед главной репликой.
— Ты — чмо, Хёнджин.
И вдруг — неожиданно для Хвана, неожиданно для самого себя — он усмехнулся. Не зло, не насмешливо, а с какой-то странной, почти горькой иронией.
— Ты скрывал это даже от меня! — воскликнул он, разводя руками. — Все эти годы — наши разговоры, наши откровения, наши пьяные ночи, когда мы клялись друг другу в вечной дружбе, — ты притворялся. Ты играл роль.
Он несколько раз иронично, почти театрально похлопал в ладоши — медленно, с расстановкой, будто аплодировал финальной сцене спектакля.
— Из тебя вышел бы великолепный актёр, браво! — сказал он, и в его голосе не было сарказма — только искреннее, неподдельное восхищение. — Ты обманул всех. Обманул Феликса. Обманул Хана. Обманул меня. Даже себя, кажется, обманул. Это талант, Хёнджин. С этим нужно родиться.
Хван выпрямился, отошёл от стола и встал напротив друга, засунув руки в карманы брюк. На его лице снова появилась та самая лёгкая, едва заметная улыбка, которая сводила с ума всех, кто её видел.
— Прости, — сказал он, и в его голосе не было раскаяния — только констатация факта. — У меня с собой не оказалось «Омкоры», чтобы отметить моё актёрское мастерство. Но в следующий раз обязательно захвачу. И мы вместе выпьем за мой гениальный спектакль.
— Да ладно тебе, Минхо, — добавил он, заметив, что друг всё ещё хмурится, — не дуйся. Не принимай всё так близко к сердцу. Это всего лишь игра. А в игре, как известно, либо выигрываешь, либо проигрываешь. Никакой драмы.
Он подошёл к креслу, положил руку на плечо друга и слегка сжал его — по-дружески, успокаивающе.
— Зато теперь я точно уверен, что всё идёт по плану. Если даже ты, Минхо — самый близкий мне человек, тот, кто знает меня лучше всех, — поверил, значит, этот лох definitely клюнет. Он поверит. Он подойдёт ближе. Он даст мне то, что мне нужно.
Хёнджин снова слабо улыбнулся — той улыбкой, которая не касалась глаз, которая оставалась на губах, как маска, как защита, как последний бастион перед натиском собственных чувств.
Если всё пойдёт так, как он задумал — без сбоев, без неожиданностей, без вмешательства судьбы, которая уже столько раз играла с ним злую шутку, — вскоре он уничтожит причину своей пожизненной тоски по родителям. Той самой тоски, которая жила в нём годами, которая разъедала душу, которая не давала спать по ночам.
Но кто знает, что в итоге принесёт ему эта столь желанная месть?
Возможно, успокоение — долгожданное, выстраданное, заслуженное. Возможно, он наконец сможет вздохнуть полной грудью, чувствуя, что справедливость восторжествовала, что долг перед семьёй исполнен, что он может жить дальше.
А возможно — вечные мучения и угрызения совести, от которых не спасут ни деньги, ни власть, ни бессмертие.
А может — нечто гораздо большее. То, чего он боялся даже представить. То, что уже начало прорастать в его душе, вопреки всем планам, всем расчётам, всем обещаниям, данным себе.
Он не знал. И, наверное, не хотел знать.
---
Спустя пару дней после звонка того продюсера — человека с приятным голосом и странным именем Ин Но, — Феликс уже забыл о нём. Выкинул из головы, как ненужный хлам, как спам в почтовом ящике.
На носу был экзамен.
Пусть и пробный, пусть и не влияющий напрямую на итоговую оценку, но чрезвычайно важный для всех учащихся. Баллы, полученные на нём, могли быть добавлены к результатам настоящего экзамена, который состоится через месяц. Баллы, которые могли решить судьбу — поступит студент в престижный вуз или останется на второй год. Баллы, ради которых стоило потеть, не спать ночами, грызть гранит науки до зубного скрежета.
Сейчас у них была пара с профессором Ли — последняя перед экзаменом, — а после — сам пробник. Феликс сидел на своём обычном месте, в третьем ряду у окна, и пытался повторить материал. Но слова расплывались перед глазами, мысли путались, в голове вертелось совсем другое.
Рядом с ним сидел Джисон — бледный, молчаливый, отсутствующий. Он смотрел в одну точку — на доску, на которой профессор Ли писал формулы, — и не видел ничего. Только профиль Хо. Только его руки, которые уверенно держали мел. Только его губы, которые шевелились, произнося что-то важное, но слова не доходили до сознания.
Феликс заметил это состояние друга — и вздохнул. Но ничего не сказал. Время было неподходящее.
— Я знаю, вы волнуетесь, — начал Ли, оглядывая аудиторию и видя на лицах студентов смесь страха, надежды и отчаяния.
Он понимал: молчанием им не помочь. Тишина только усиливает тревогу. Тревога перерастает в панику. Паника — в ступор, в котором невозможно ни думать, ни писать, ни вспоминать.
— Давайте обсудим всё, что будет на экзамене, — продолжил он, откладывая мел и поворачиваясь к аудитории лицом. — Поделитесь, что беспокоит вас больше всего. Какие вопросы кажутся вам самыми сложными? Какие темы вызывают затруднения? Я постараюсь помочь — чем смогу.
На секунду в аудитории воцарилась тишина. Студенты переглядывались — никто не решался заговорить первым, боясь показаться глупым или назойливым.
Первым тишину после слов профессора нарушил Джиген — высокий парень с вечно взъерошенными волосами и добрыми, наивными глазами.
— Профессор Ли, скажите, что делать, если забыл ответ на вопрос? — спросил он, и в его голосе слышалась такая искренняя, такая неподдельная тревога, что некоторые студенты заулыбались. — То есть, я знаю тему, я готовился, но в самый ответственный момент — когда смотрю в билет — в голове становится пусто. Всё, что помнил по этой теме, исчезает. Испаряется. Словно кто-то взял ластик и стёр.
Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и добавил:
— Я даже не знаю, как сформулировать этот вопрос... но вы понимаете, о чём я?
— Всё в порядке, Джиген, я понимаю, — кивнул Ли, и в его голосе прозвучала такая теплота, такая поддержка, что Джиген выдохнул с облегчением. — Это нормальное явление. С ним сталкиваются почти все студенты — даже самые подготовленные. Главное — не паниковать. Паника только усугубляет ситуацию.
Он подошёл ближе, опёрся о край стола и продолжил:
— Действуй последовательно. Допустим, ты забыл ответ на третий вопрос, так? Просмотри остальные — первый, второй, четвёртый, пятый. Найдёшь тот, который знаешь лучше всего, — начни писать его. Погрузись в материал. Вспомни всё, что учил. Возможно, в процессе письма — когда мозг начнёт работать, когда информация потечёт из тебя, как вода из крана, — ты вспомнишь и ответ на третий вопрос. Это срабатывает чаще, чем ты думаешь.
Джиген, улыбнувшись — впервые за последние несколько дней, — облегчённо кивнул и что-то записал в тетрадь.
Студенты, видя, что профессор настроен доброжелательно и готов отвечать на любые вопросы, осмелели. Один за другим они поднимали руки, задавали вопросы, делились своими страхами и сомнениями.
Их куратор — женщина средних лет с вечно усталым лицом и неизменной чашкой кофе в руке — не давала им даже ответов. Ей было плевать — лишь бы поскорее свалить из университета в любимую кофейню, где её ждали мягкие диваны, тихая музыка и возможность не думать о чужих проблемах.
Но профессор Ли был другим.
Он выслушивал каждого. Вникал в каждую проблему. Искал решение — индивидуальное, подходящее именно этому студенту, именно этому вопросу, именно этой ситуации.
— Профессор Ли, — следующий вопрос задала Мина — тихая, застенчивая девушка, которая обычно сидела на последнем ряду и никогда не поднимала руки. Сейчас она сидела на первом — и в её глазах горел огонь решимости. — А вот если я не смогу достать шпаргалку? Или если её спалят?..
Она замолчала на секунду, покраснела и добавила тише:
— Я знаю, вы скажете, что это неправильно. Что надо было учить. Что честность — лучшая политика. Но запомнить весь материал за четыре года... лично для меня это невозможно. Я не гений. Я обычный человек. И я боюсь, что без шпаргалки провалюсь.
— Нет, Мина, — мягко сказал Ли, и в его голосе не было осуждения — только понимание. — Разве я могу сказать, что это неправильно? Наоборот — если не уверена, если чувствуешь, что без поддержки не справишься, — бери.
Она удивлённо подняла брови — видимо, ожидала совсем другого ответа.
— Но только не перебарщивай с количеством, — добавил Хо с лёгкой, едва заметной улыбкой. — Одна шпаргалка — это страховка. Десять шпаргалок — это уже не страховка, а катастрофа. Ты запутаешься в них, будешь тратить время на поиски нужной — и в итоге провалишь экзамен не потому, что не знаешь материал, а потому, что не смогла организовать свои записи.
Он подошёл к её парте, посмотрел ей прямо в глаза и сказал:
— Ты умная девочка, Мина. Я это знаю — и ты это знаешь. И я уверен, что ты всё напишешь сама — без всяких шпаргалок. Ты способна на большее, чем ты думаешь.
Он сделал паузу — и добавил, понизив голос:
— А чтобы не спалили — есть простой способ. Отпросись в туалет. Возьми с собой только шпаргалку и ручку. Там, в тишине, без лишних глаз, спокойно прочитай вопросы, которые тебе попались, и вспомни всё, что учила. А потом возвращайся — и пиши. Без паники. Без страха. Без оглядки на других.
Мина кивнула — и на её лице расцвела такая благодарная, такая счастливая улыбка, что у Хо потеплело на душе.
---
Увлёкшись разговором — вопросами, ответами, советами, поддержкой, — Ли и не заметил, как прозвенел звонок.
Резкий, пронзительный звук разорвал тишину, заставив студентов вздрогнуть. Некоторые начали собирать вещи, зашуршали тетради, защёлкали застёжки рюкзаков.
— Ребята, — Ли поднял руку, призывая к тишине, и его голос прозвучал громче обычного, но не властно — просяще, — уделите мне ещё пару минут. Ладно? Я понимаю, что все хотят отдохнуть перед экзаменом, но это важно.
Студенты замерли, повернулись к нему.
— Как бы вы ни написали, — начал он, оглядывая аудиторию и стараясь встретиться взглядом с каждым, — каким бы ни был результат — высоким или низким, — помните о ваших стараниях. Помните о вашем труде. О тех бессонных ночах, которые вы провели за учебниками. О тех слезах, которые пролили над сложными темами. О тех маленьких победах, которые одержали над собой.
Он замолчал на секунду — и продолжил:
— У вас обязательно всё получится. Я верю в вас — в каждого из вас. Вы у меня такие молодцы, это не передать словами... Если бы вы только знали, как я вами горжусь. Как я рад, что судьба свела меня с вами. Что я могу быть вашим преподавателем, вашим наставником, вашим другом.
Если бы Ли знал, как сильно его любят студенты.
Если бы он мог заглянуть в их сердца — и увидеть ту благодарность, то тепло, то восхищение, которое они испытывали к нему каждый день, каждую минуту, каждую секунду, проведённую в его аудитории.
После разговора с ним они и впрямь успокоились. Тревога отступила — или, по крайней мере, спряталась куда-то глубоко внутрь, перестав сжимать горло ледяными пальцами. Многие с облегчением выдохнули — так, будто только что нырнули и наконец вынырнули на поверхность, глотая живительный воздух.
Они стали выходить из аудитории — кто-то торопливо, боясь опоздать на экзамен, кто-то медленно, наслаждаясь последними минутами покоя перед битвой.
Ли вышел в центр кабинета — туда, где его видели все, — широко расправил руки, словно собирался обнять весь мир, встал в позу звезды — той самой, которую студенты прозвали «позой победителя», — и крикнул короткое, но громкое, наполненное такой энергией, таким энтузиазмом, такой верой в них:
— Файтин!
Студенты засмеялись, зааплодировали, закричали что-то ободряющее в ответ. Кто-то подбежал к нему, чтобы поблагодарить. Кто-то просто кивнул, улыбнулся и вышел.
Все уже расходились, благодаря преподавателя — кто рукопожатием, кто словом, кто просто взглядом.
Но в огромной толпе — в этой мешанине тел, лиц, голосов — он заметил хрупкую фигурку Джисона.
Хан стоял у окна, прислонившись плечом к стеклу, и смотрел на улицу. На деревья, на машины, на облака — куда угодно, только не на Хо. Он не задал ни одного вопроса за всю пару. Не проронил ни слова. Не поднял руку, не кивнул, не улыбнулся. Он просто сидел и молчал — как статуя, как тень, как призрак.
До экзамена ещё оставалось время — почти час, который можно было провести как угодно: повторить материал, выпить кофе, просто подышать свежим воздухом.
И Джисон решил: всё-таки поговорит с Хо.
Он подождёт, пока студенты разойдутся, пока аудитория опустеет, пока они останутся вдвоём. И тогда — наконец — попытается разобраться в своих чувствах. В тех самых, которые мучили его всё это время. Которые не давали спать, есть, думать ни о чём другом. Которые он отрицал, прятал, закапывал глубоко внутрь — но они всё равно прорастали, как сорняки, как ядовитые цветы на могиле его спокойствия.
Ли, заметив, что Джисон направляется к нему, в одно мгновение изменился.
Он сделал безэмоциональное лицо — то самое, за которое студенты прозвали его «каменным». Убрал улыбку — ту, которую дарил всем остальным. Спрятал тепло в глазах — то, которое согревало других, но никогда не доставалось Хану.
— Я могу отнять у вас пару минут, профессор Ли? — спросил Джисон, останавливаясь в нескольких шагах.
Его голос был тихим, почти беззвучным, но в нём слышалась такая решимость, такая твёрдость, что Хо понял: разговор будет серьёзным. Не тем, от которого можно отмахнуться шуткой или перевести на другую тему.
Хо молча кивнул — и жестом предложил следовать за ним.
Они вышли из аудитории, прошли по коридору, свернули в тихий угол, где никого не было — только старые шкафы с учебниками и запах пыли.
Ли остановился, повернулся к Хану и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил:
— Ты что-то хотел, Джисон?
Снова эта лживая маска равнодушия. Снова этот холодный, отстранённый взгляд. Снова этот тон, который говорил: «Ты мне не интересен. Ты ничто. Ты пустое место».
Но сердце — которое, по логике, не должно было биться так часто, которое, по всем законам природы, должно было оставаться спокойным и размеренным, — бешено колотилось в груди каждый раз, когда он видел это хрупкое создание.
Если бы Минхо мог объяснить — описать словами, выразить на бумаге, передать через музыку или танец, — это чувство, что с ним происходит при каждой встрече с Джисоном.
Он не верил в любовь с первого взгляда.
Не верил в судьбу. Не верил в предназначение. Не верил, что можно полюбить кого-то, ничего о нём не зная — без долгих разговоров, без близкого знакомства, без страстной ночи, без общих воспоминаний.
Но он точно знал: любит его.
Знает, потому что никогда и никого не боялся потерять так, как боится потерять его.
Раньше ему было всё равно — расставания, прощания, разрывы. Люди приходили и уходили, как волны на берег — одни оставляли след, другие исчезали бесследно. Он не цеплялся ни за кого. Не держал. Не отпускал — потому что никогда не привязывался.
Но Джисон... Джисон был другим. Джисон пробил ту броню, которую Хо строил годами. Проник туда, куда никто никогда не проникал. Занял то место, которое пустовало так долго, что Хо уже забыл, что оно существует.
Возможно, он уже потерял его — в ту ночь в клубе, когда Хан сказал те слова, от которых у Минхо разрывалось сердце. Возможно, между ними никогда ничего не будет — и это знание причиняло боль, острую, как лезвие, и тупую, как удар молота, одновременно.
Но всё равно — когда они рядом, когда он видит его на парах или случайно сталкивается в коридоре, когда их взгляды на секунду встречаются, а потом Хан отводит глаза, делая вид, что ничего не произошло, — ему достаточно.
Достаточно просто быть рядом. Дышать одним воздухом. Существовать в одном пространстве.
---
У Ли было много связей.
За долгие годы — годы, которые складывались в десятилетия, а десятилетия — в века, — у него было множество партнёров. Случайных, мимолётных, незначащих. Тех, кто появлялся на одну ночь и исчезал навсегда — даже имени не запомнишь.
В их списке было несколько смертных — людей, которых он не убивал, не превращал, не использовал. Просто проводил с ними время — иногда часы, иногда дни, иногда недели, — а потом отпускал. Без сожалений. Без грусти. Без желания вернуться.
Но ни с кем он не задерживался дольше одной ночи.
Потому что не нуждался в отношениях. Потому что был уверен — никогда их не заведёт. Потому что считал, что любовь — это слабость, а слабость — это то, что может стоить жизни.
Но, видимо, судьба уготовила ему иную участь.
Любить — оставаясь в тени. Любить — не получая ничего взамен. Любить — зная, что эти чувства никогда не будут разделены, никогда не будут поняты, никогда не будут приняты.
Он никогда и никому не расскажет о своих истинных чувствах.
Ни Джисону — потому что боится услышать в ответ тот же холодный, равнодушный отказ. Ни Феликсу — потому что тот слишком близок к Хану и может всё испортить. Ни Хёнджину — потому что тот использует эту информацию в своих целях. Никому.
После того разговора в клубе — того самого, который оставил в его душе кровоточащую рану, — ему было невыносимо больно. Настолько, что он не мог дышать. Не мог есть. Не мог спать.
Уйдя оттуда, он смог выплеснуть эмоции лишь наедине с собой.
Он любил лес. Там, в глубине, где не было ни души — только деревья, вековые, молчаливые, и тишина, нарушаемая лишь криком ночных птиц да шелестом листьев под ногами, — он оставался один на один с собой. Мог быть тем, кем был на самом деле. Не профессором Ли. Не другом Хёнджина. Не вампиром с многолетней историей. А просто Минхо — слабым, уставшим, разбитым.
Он ненавидел слёзы — даже слёзы счастья. Считал их признаком слабости, которой не место в его жизни. Но в ту ночь, когда ему дали ясно понять, что его любовь никому не нужна — что она лишняя, неуместная, даже противная, — он рыдал как безумный.
Слёзы текли по щекам, смешиваясь с каплями дождя, который начался внезапно, словно сама природа оплакивала его горе. Он выплёскивал всё — через крик, через удары по стволам деревьев, через бессмысленное, отчаянное кружение по поляне.
Он срывал листья с деревьев — сдирал их, комкал, швырял в темноту. Пинал корни, спотыкался, падал, поднимался — и снова кричал. Кричал так, что, наверное, его было слышно за несколько километров. Но ему было всё равно. В лесу никого не было. Только он — и его боль.
Именно это и помогло ему теперь держаться — и делать вид, будто присутствие Джисона ему безразлично. Как будто он не замечает, как его сердце пропускает удар при виде Хана. Как будто его не ранит, когда они проходят мимо и даже не здороваются. Как будто он уже смирился — и живёт дальше.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Джисон, садясь на скамейку рядом с Ли — на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы Хо чувствовал его запах.
Сладкий, терпкий, с нотками дождя и чего-то ещё — того, чему нет названия.
— Позволите? — добавил он, поднимая глаза.
Медленно, словно боясь увидеть в них то, что ранит его ещё сильнее. Испуганные — не того холодного профессора, который сидел рядом, а собственных чувств, которые он так старательно подавлял.
Джисон много думал последние дни. Ночами, когда не мог уснуть. Днём, когда его мысли уносились куда-то далеко от конспектов и лекций. В перерывах между парами, когда смотрел на профессора и пытался понять: что происходит?
Как учитель, который literally ничего о нём не знает — не знает, где он родился, кем работают его родители, какие книги он читает, какую музыку слушает, что его радует, а что приводит в отчаяние, — может признаться в чувствах?
Это казалось абсурдным. Нелогичным. Невозможным.
После своего отказа — того самого, холодного, резкого, жестокого, — он долго размышлял. Перебирал в памяти каждую встречу, каждый взгляд, каждое слово. Что он чувствует, когда профессор рядом? Что ощущал, когда тот ласково и нежно говорил только с ним — выделяя его среди сотен других студентов, делая особенным? Что пережил в момент признания — когда Хо признался в том, что уже давно было очевидно для всех, кроме него самого?
Эти мысли не оставляли его.
Они приходили ночью, когда он пытался уснуть. Днём, когда он должен был учиться. В душе, за завтраком, в автобусе. Они были везде — и от них нельзя было спрятаться.
Возможно, это просто совпадение, думал он. Или над ним просто издеваются. Или это такой новый вид розыгрыша — посмотреть, как он будет реагировать, как будет страдать, как будет пытаться понять.
Но эти подозрения были явно лишними.
Даже если он попытается обмануть разум — внушить себе, что ничего не чувствует, что это всё игры, что профессор просто манипулирует им, что лучше держаться подальше, — с сердцем такой фокус не пройдёт.
Оно бешено бьётся в те самые моменты — когда Хо входит в аудиторию, когда их взгляды встречаются, когда профессор произносит его имя — даже если тоном, от которого веет холодом.
Но это невозможно — быть с тем, кого practically не знаешь. Строить отношения с человеком, который остаётся загадкой. Доверять тому, кто может оказаться кем угодно.
Да, возможно, чувства есть. Возможно, они настоящие. Возможно, они взаимны — с той стороны, которой он боится даже думать.
Но это не значит, что всё просто. Это не значит, что можно взять и забыть о разнице в положении, о возрасте, о статусе, о том, что все вокруг увидят и осудят.
Сначала нужно понять, что между ними происходит. Разобраться в себе. И решить — что делать дальше.
Именно за этим Хан и пришёл.
Ведь молчанием ничего не исправить. Молчание только усугубляет положение — как снежный ком, который растёт, катится, набирает скорость и в конце концов обрушивается лавиной, уничтожая всё на своём пути.
Но тянет его к профессору по-прежнему с невероятной, почти пугающей силой. Сильнее, чем к кому-либо раньше. Сильнее, чем он мог себе представить. Сильнее, чем он готов признать.
— Я слушаю тебя, — тихо произнёс Ли, стараясь незаметно смотреть на него — украдкой, мельком, чтобы не выдать себя, но при этом не упустить ни одной детали.
Его взгляд скользил по лицу Хана — по изгибу бровей, по линии скул, по мягкому контуру губ. Он замечал всё: то, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как дрожат ресницы. Как тяжело дышит — будто перед прыжком в пропасть.
— Профессор Ли, — начал Хан, и его голос — тихий, срывающийся, но твёрдый — прозвучал громче, чем он ожидал, — честно говоря, для меня этот шаг дался непросто. Очень непросто. Я несколько дней собирался с духом, прокручивал в голове, что скажу, как скажу, с каких слов начну. Поэтому я очень надеюсь, что вы выслушаете меня до конца — и мы придём к какому-то общему решению. Хорошо?
Хо молчал.
Он смотрел на Хана — и не понимал, к чему тот клонит. О чём собирается говорить. Чего ждёт от этого разговора.
Внутри него всё сжалось — от страха, от надежды, от предчувствия чего-то большого, важного, судьбоносного.
— Не хочу напоминать, — продолжил Джисон, отводя взгляд и уставившись в одну точку на противоположной стене, — но в ту ночь в клубе я сказал много отвратительных слов. Очень много. Слов, о которых теперь жалею. Которые не должен был говорить. Которые сказал сгоряча, под влиянием момента, не подумав.
Он замолчал на секунду — и добавил тише:
— Мне ужасно стыдно, профессор. По-настоящему стыдно. Но я хочу всё объяснить. Я готов к этому. Я не боюсь говорить правду — даже если она будет неприятной.
Он поднял глаза — и посмотрел прямо на Хо. В его взгляде не было вызова. Не было страха. Не было той холодной отстранённости, которую он показывал последние дни.
Была только искренность.
— Когда вы поцеловали меня, — сказал он, и его голос дрогнул, — меня испугало не само действие. Не то, что профессор целует студента в туалете клуба. Не то, что это неправильно, аморально, запрещено. А то, насколько мне это безумно, отчаянно, невыносимо понравилось.
Он сглотнул — в горле пересохло, слова застревали, не желали выходить наружу.
— До дрожи. До мурашек. До потери пульса. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного — чтобы чьи-то губы, чьи-то руки, чей-то запах заставляли меня забыть, кто я, где я, как меня зовут.
Он замолчал — и продолжил уже громче, настойчивее:
— Но ещё больше пугает другое. Как часто я думаю о вас. Каждую ночь, когда закрываю глаза. Каждое утро, когда просыпаюсь. Каждый раз, когда вижу что-то, что напоминает о вас — ваш любимый кофе, вашу марку машины, ваш профиль в толпе.
Он провёл рукой по лицу — устало, тяжело — и спросил:
— Почему так происходит? Разве такое возможно? Как вы можете признаваться в чувствах, даже не зная, какой я на самом деле? Не зная, что я люблю, что ненавижу, какие у меня привычки, любимая еда, жанры музыки, фильмы, книги? Можно перечислять бесконечно.
Он подался вперёд — и его голос стал тише, но от этого — весомее:
— Именно это меня и пугает. То, что, не зная обо мне ничего, вы говорили тогда такие красивые слова — о том, что я особенный, что я чудо, что я свожу вас с ума, — и я до сих пор вспоминаю их. Каждое. И каждый раз, когда вспоминаю, моё сердце бешено колотится. Каждый раз, когда прокручиваю в голове тот разговор, у меня перехватывает дыхание.
Он сжал кулаки — и выдохнул:
— Почему вы так со мной поступаете? Разве такие шутки уместны в нашем учебном заведении? Разве можно играть с чужими чувствами, даже не понимая, какие последствия это может иметь?
Он отвернулся к окну, помолчал — и закончил:
— Я просто не могу понять, почему именно я стал жертвой. Вы к другим ученикам относитесь иначе — так ласковы и заботливы, так внимательны и терпеливы. А на меня и взглянуть не хотите. Словно я пустое место. Словно меня не существует.
Он повернулся обратно — и в его глазах стояли слёзы.
— Я не имею права вас в чём-то обвинять. Не имею права требовать объяснений. Не имею права настаивать на ответе. Но я тоже всё вижу, профессор Ли. И мне больно. Больно, что вы отстранились. Больно, что вы больше не смотрите на меня. Больно, что вы перестали улыбаться, когда я вхожу в аудиторию.
Он замолчал на несколько секунд — собираясь с духом, сдерживая дрожь в голосе — и спросил:
— Скажите честно: вы всё это делаете специально? Это какой-то новый вид розыгрыша? Способ развлечься? Или... или есть другая причина?
Он выдержал паузу — самую долгую, самую тяжёлую, самую мучительную в своей жизни — и добавил почти шёпотом:
— Если нет — тогда дайте мне ясный ответ. Прямой. Честный. Без уловок, без намёков, без недомолвок. Почему именно я? Что во мне такого, чего нет в других? За что мне выпала эта честь — или это наказание?
Он смотрел на Хо — в его глаза, в его лицо, в его душу — и ждал.
Ждал ответа, который мог всё изменить.
Или — разрушить окончательно.