24. "Волнуюсь, но не покажу"
-Надеюсь, и на этот раз мне не придется с той же энергией и теплотой в голосе просить об этом своих любимых студентов, — обращается к аудитории профессор Ли Хо.
Если честно, он хотел уйти из университета, уволиться и больше никогда не видеть Джисона — особенно после той ночи в клубе и их последнего разговора. Но чувства оказались сильнее; убежать и спрятаться от них не получилось. Уж лучше он будет видеть его каждый день и сгорать от этого, чем не видеть вовсе и умирать без него. Он слишком привязался к этому месту, а особенно — к студентам. Теперь он черпает силы в их огромном уважении и взаимной любви, и это хоть как-то утешает его и не дает окончательно сломаться.
Да, ему больно видеть Хана каждый день и осознавать, что тот даже смотреть на него не хочет. Он уже привык к этому. Но он точно знает одно: никогда не будет бегать за тем, кто его не желает, и упрашивать остаться — тем более. Он уже признался себе в своих чувствах, хотя сдаваться и отступать — не в стиле Хо. Но он видит, как Джисон мучается от его постоянного внимания, видит, что тот не нуждается в его жалости. Так почему же сердце до сих пор ноет и просит не прекращать борьбу, а идти дальше назло всему?
Он перестал пялиться на Джисона на парах, перестал его хвалить, перестал донимать его своим вниманием. Хан старается делать вид, что не замечает этого, но чувствует пустоту, будто у него отняли что-то очень ценное. Он думал, что если профессор отстанет, все само собой наладится и вернется на круги своя. А оказалось, что без внимания профессора Ли он буквально умирает. Он так сильно этого хочет, так мечтает снова поговорить с ним, но гордость не позволяет сделать первый шаг. И он по-детски оставляет всё как есть. А ведь глаза никогда не врут — они кричат громче любых слов. Но порой мы сами закрываем на это глаза, делая вид, что ничего не происходит и всё идет строго по плану.
— Профессор Ли, разве мы можем вас подвести? — кокетливо улыбается Давон и привстает. — Если позволите, я первый прочту свое сочинение.
— Давон, я приятно удивлен и рад твоей инициативе. Пожалуйста, прочти, я уже в предвкушении. Иди скорее сюда, — слабо улыбнулся Ли Хо, отложил журнал со списком и устремил все свое внимание на студента.
Давон вновь игриво взглянул на профессора и, подойдя почти вплотную, принялся перебирать листы бумаги, не отводя от Ли взгляда.
— Прошу, начинай, я очень хочу послушать, — мягко сказал профессор.
— Упырь недоделанный, присосаться хочет, что ли? — сквозь зубы процедил Хан, стараясь говорить как можно тише, и отвернулся к окну. Однако его шепот услышал Феликс и, слегка улыбнувшись, спросил:
— О чем это ты там бубнишь?
— Говорю, упырей переловить охота, уж больно они мне не нравятся. А что? — Хан бросил на Феликса вопросительный взгляд. Тот в ответ лишь отрицательно мотнул головой.
Джисон и не замечал, как его съедает ревность. Он злобно смотрел на Давона, не в силах отвести взгляд. Так бы он и сидел, пожирая его глазами, даже когда тот уже сел на место и прошло минут двадцать. Но голос профессора вывел его из оцепенения. Вздрогнув, он перевел взгляд на Ли.
— Джисон, твое сочинение готово?
— Да, профессор. Я могу его показать.
— Ну, давай, — безразлично произнес Хо.
Бегло взглянув на листок Хана, он положил его к остальным и даже не собрался читать.
— А разве я не должен его зачитать?
— А зачем? Мне кажется, и этого достаточно. Можешь садиться, — в голосе Хо прозвучали нотки безразличия и нежелания его слушать.
Джисона это сильно задело, но, не подав вида, он покорно вернулся на свое место. Хо делал это специально — чтобы не мучать ни себя, ни его своим вниманием и вечным восхищением.
Спустя несколько пар Хану стало нехорошо. Его начало трясти, стало ужасно холодно. Феликс уже в сотый раз просил его сходить к медсестре, но тот лишь игнорировал его, продолжая сидеть и дрожать от холода. Его тело горело, но сам он чувствовал лишь леденящий холод — до такой степени, что у него стучали зубы. Он натянул капюшон пониже, чтобы скрыть свое состояние и бледное лицо, но с каждой минутой сидеть становилось все труднее. Он схватился за живот, сжимая руки все сильнее, пытаясь заглушить невыносимую боль. Из-за своего состояния он не сразу услышал, как преподаватель уже в четвертый раз зовет его по имени. Опешив, он медленно поднял голову — быстрее просто не получалось, боль сковывала каждое движение.
— Джисон, скажи, пожалуйста, почему ты не сказал, что плохо себя чувствуешь? Пойдем, я отведу тебя к медсестре, она уже ждет, я ей позвонила.
— Профессор Ян Мин, со мной все в порядке. Просто немного тошнит, вот и все. Сейчас пройдет, не тратьте на меня, пожалуйста, свое время.
— Никаких отговорок. Поднимайся. Тебя тогда Феликс отведет.
Без лишних протестов он спокойно встал и взял протянутую руку Феликса, направился к выходу, попутно извиняясь перед преподавателем за отнятое время. В коридоре Феликс принялся его отчитывать, требуя больше так не делать.
— Слушай, пусть это будет в первый и последний раз. Разве можно доводить себя до такого состояния? Я уже не помню, какое по счету успокоительное пью, чтобы окончательно не свихнуться, думая о тебе. Говнюк ты, Джисон, врезал бы тебе сейчас, но, пожалуй, воздержусь.
Джисон ничего не ответил — на это просто не было сил. Он лишь слабо и медленно улыбнулся, виновато опустив голову, и попытался что-то выдавить из себя, но получилось лишь тихое и писклявое: «Прости».
К своему удивлению, Минхо сегодня очень долго проверял студенческие сочинения. Их, по мнению Хо, было не так уж и много, но чем быстрее он пытался их прочесть и оценить, тем мучительнее и дольше это затягивалось. Он каждый раз обещает себе, что не будет подменять свою коллегу Ын Сену, преподавателя литературы, но каждый раз она так жалостливо просит, что отказать не получается. И вот он, точно так же, как и в прошлом месяце, сидит и разбирает эти проклятые тексты.
Дело не в том, что он не разбирается в предмете — скорее, он понимает в нем даже слишком много, но просто не хочет этим заниматься. Он выбрал предмет для преподавания осознанно: физику он любил с самого детства, готов был жить ею, и она давалась ему легко, по сей день оставаясь самой большой страстью. А вот литературу он терпеть не может — это он для себя усвоил твердо.
Минхо уже перестал считать, какой это по счету листок. Он даже вникать перестал, потому что все работы были, плюс-минус, одинаковыми. Конечно, попадалась пара интересных, и они уже заслуженно получили свои пятерки, но в основном — сплошная однотипность.
Вяло перебирая стопку листов, он лишь сейчас заметил, как вокруг тихо и спокойно. От этой тишины голова буквально раскалывалась на части. Его мысли прервал телефон — пришло уведомление. Вздрогнув от неожиданности, он посмотрел, от кого сообщение, и, закатив глаза, взял аппарат в руку.
— Чтоб тебя, Хёнджин... Как всегда, вспоминаешь о моем существовании в самый неподходящий момент. А вот не отвечу-ка я тебе, посмотрим, как ты запоешь, — злорадно хихикнув, Хо отложил телефон и вернулся к бумажной рутине.
Но буквально через несколько минут телефон настойчиво зазвонил. Ли хотел проигнорировать и это, но почему-то стало стыдно за свое поведение — он ведь не ребенок, чтобы так дурачиться. Пока он тянулся за телефоном, в голове пронеслась тысяча оправданий, но, едва поднеся трубку к уху, он не успел и слова сказать, как его перебили.
— Ты что, физик, с катушек съехал из-за нерешенных задач? Тебе что, скучно живется, раз ты игнорируешь мои сообщения и звонки?
— Помилуйте, босс, какой игнор? — с наигранным удивлением спросил Хо, но в голосе так и слышалась фальшь, выдававшая его с головой.
— Минхо, в какой раз прошу не называть меня «боссом». Я тебя как облупленного знаю и сразу понял, что ты сидишь и скучаешь у себя в кабинете, вот и решил устроить этот спектакль. Не скажу, что удивлен, но, честно, от тебя не ожидал.
— Прости, Хёнджин, честно, я не хотел обидеть. Мне и вправду очень тоскливо, я скоро сам превращусь в этот листок бумаги, вот и решил пошутить. Приношу свои извинения, обещаю, такого больше не повторится.
Хо, которого обычно было совершенно все равно на мнение окружающих, почему-то густо покраснел и смущенно убрал выбившуюся прядь волос.
— Разумеется, не повторится. Потому что, если повторится, я тебя сам в листок бумаги превращу, — спокойно произнес Хван. — А теперь к делу. Мне сообщили, что Феликс находится у врача, точнее, у вашей медсестры. Сам я приехать не могу, поэтому прошу тебя подняться и проверить, как он. А потом сразу же перезвони. Вдруг с ним что-то серьезное. Давай, Минхо, действуй.
Не дав другу задать вопросы, Хёнджин положил трубку.
— Откуда он знает, что Феликс там? — в задумчивости почесал затылок Хо, снял очки и направился к выходу. — Никогда не перестану удивляться тебе, Хёнджин.
Минхо спокойно шел по коридору, ведущему к лестнице, а та — прямо к кабинету медсестры. По дороге он немного растерялся и решил спросить у одной из учениц, которая как нельзя кстати проходила мимо.
— Юна, здравствуй, — вежливо улыбнулся Хо. — Прости, что отвлекаю.
Девушка, опешив от неожиданности, смутилась и, слегка покраснев, тихо ответила:
— Профессор Ли, добрый день. Что вы, вы меня не отвлекаете! Я могу вам чем-то помочь?
Она аккуратно убрала телефон в сумку, полностью сконцентрировав внимание на Хо.
— Да, мне очень нужна помощь. Скажи, пожалуйста, я тут узнал, что Феликсу нездоровится, и он сейчас у врача. Хотел бы узнать, как он, очень переживаю. Вдруг что-то серьезное.
— Но, профессор, вы, наверное, неправильно поняли. Феликс в полном порядке. Это Джисону стало плохо. Я до сих пор помню его бледное лицо... Бедняга, он так плохо выглядел, — грустно вздохнула девушка, вспоминая сегодняшний случай.
Минхо на несколько секунд застыл в ступоре. Он не мог осмыслить услышанное. Джисону плохо? Почему никто не сказал? Почему он сам ничего не почувствовал? Потому что его не было рядом, когда он был так нужен? Эти мысли бесконечным вихрем проносились в его голове.
Хо схватил девушку за плечи и слегка потряс ее, будто от этого она быстрее выдаст нужную информацию.
— Юна, а как он сейчас? Тебе не известно, где он? Он все еще в кабинете?
Девушка с ошарашенным взглядом и едва заметно дрожащим голосом, запинаясь, проговорила:
— Не знаю, профессор... Вам лучше самим проверить...
Только сейчас Минхо осознал, что нарушает личные границы ученицы и переходит все допустимые рамки. Он тут же отпустил ее плечи, а его взгляд, еще секунду назад полный нетерпения, погас.