Глава 23. Пробуждение
С каждым километром, уносившим их всё дальше от города — от его шумных улиц, мигающих вывесок, бесконечной суеты, — Феликс чувствовал, как груз тревог понемногу ослабевает. Словно невидимые руки, сжимавшие его грудь всё это время, одно за другим разжимали ледяные пальцы, позволяя наконец вздохнуть полной грудью.
Они выезжали за пределы мегаполиса: сначала исчезли высотные здания, потом уступили место аккуратные коттеджные посёлки, а после и вовсе потянулись поля — тёмные, безмолвные, простирающиеся до самого горизонта, где небо сливалось с землёй в единую, непроницаемую черноту. Казалось, всё дурное — угрозы, боль, страх — осталось позади, там, за чертой города, за этими полями, за этим горизонтом, уступая место тому самому, желанному чувству свободы, о котором Феликс даже не смел мечтать.
Он сидел на заднем сиденье такси, прижавшись плечом к двери, и смотрел в окно. Ночь была безлунной — только редкие звёзды, рассыпанные по небу, как бриллианты на чёрном бархате, освещали их путь. Ветер, врывающийся в приоткрытую щёлочку, играл с его волосами, но он не обращал на это внимания.
Краем глаза — осторожно, боясь быть замеченным, — он скользнул взглядом по Хёнджину, сидевшему рядом.
Тот был увлечён разглядыванием ночных пейзажей за окном — или, по крайней мере, делал вид. Его профиль — чёткий, благородный, с хищным изгибом челюсти — выделялся на фоне тёмного стекла. В полумраке салона его черты казались ещё более резкими, почти пугающими, но вместе с тем в них было что-то притягательное, что-то от старых гравюр, изображающих рыцарей и героев.
Они были так близко в салоне машины — руку протянуть, — но между ними словно пролегала пропасть. Феликс не решался ни на слово, ни на лишнее движение. Боялся разрушить эту хрупкую, почти невесомую тишину, которая установилась между ними. Боялся, что если заговорит — всё исчезнет. Растает, как утренний туман, оставив после себя лишь сожаление.
Всю дорогу он провёл, уставившись в одну точку — на отражение Хёнджина в стекле, размытое, нечёткое, почти призрачное. Он смотрел, как на его лице сменяют друг друга тени от пролетающих мимо фонарей — свет, темнота, свет, темнота, — и этот гипнотический ритм успокаивал его, погружал в какое-то странное, полусонное состояние.
Автомобиль наконец остановился.
Тишина — после долгого шума мотора, после бесконечного мелькания огней за окном — показалась оглушающей. Феликс вздрогнул, моргнул, словно просыпаясь от глубокого сна, и повернул голову.
— Спасибо, — раздался низкий, бархатный голос мужчины, и Феликс снова забыл обо всём на свете. — Сколько с меня?
Этот голос — проклятый, прекрасный, въевшийся под кожу — заставил его сердце пропустить удар. Он смотрел на Хёнджина, не в силах отвести взгляд, заворожённый, как кролик перед удавом. Каждое слово, произнесённое этим человеком, отзывалось где-то глубоко внутри, заставляло кровь быстрее бежать по венам.
— С такой красивой мордашки грешно брать деньги, — кокетливо парировал таксист, оборачиваясь на переднем сиденье.
Это был мужчина средних лет — с усталыми глазами, небритой щетиной и масляной, неприятной улыбкой. Он пожирал Феликса глазами — скользил взглядом по его лицу, шее, ключицам, выглядывающим из-под ворота свитера, — и во взгляде его читалось нечто такое, от чего у Феликса по спине пробежали мурашки отвращения.
— Считай это за мой счёт, красавчик, — добавил таксист, мило (как ему казалось) подмигнув.
Он уже повернулся обратно к рулю, собираясь уезжать — наслаждаться ночной дорогой и воспоминаниями о пассажире с «красивой мордашкой», — но его остановил голос.
Холодный. Ледяной. Такой, от которого, казалось, стёкла машины должны были покрыться инеем, а воздух в салоне — сгуститься, превратившись в нечто осязаемое и опасное.
— Кажется, я спросил на понятном языке: сколько с меня?
Хёнджин не повышал голоса. Он говорил тихо — очень тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько угрозы, столько обещания неминуемой, неотвратимой расплаты, что таксист побледнел.
— Если придётся повторить в третий раз, — продолжил Хван с прежней, ледяной чёткостью, и каждое слово было отдельным ударом, — я тебе язык вырву. И поверь, я не шучу.
Мужчина средних лет — тот, кто ещё секунду назад смотрел на Феликса с таким откровенным, почти животным вожделением, — тут же выпалил цену, заикаясь и проглатывая окончания. Его руки дрожали, когда он протягивал их за купюрами, а лицо покрылось крупными каплями пота, выступившими на лбу, несмотря на ночную прохладу.
Быстро получив плату — и даже не проверив, верно ли посчитано, — он нажал на газ и умчался прочь, едва не врезавшись в припаркованную у обочины машину. Его жёлтый автомобиль скрылся за поворотом, оставляя за собой клубы выхлопного дыма и ощущение чего-то неприятного, грязного, от чего хотелось отмыться.
Феликс смотрел на Хёнджина с расширенными глазами. Он видел, как тот медленно выдохнул — глубоко, расслабленно, словно сбрасывая с себя груз, — и его лицо снова стало спокойным, почти безмятежным. Только глаза ещё некоторое время сохраняли тот самый опасный, хищный блеск.
Кое-как собравшись с мыслями — прогнав из головы образ перепуганного таксиста, который, наверное, ещё долго будет вспоминать эту ночь, — Хёнджин старался делать вид, что ему всё равно. Поправил манжет рубашки, отряхнул невидимые пылинки с брюк, посмотрел на звёзды — куда угодно, только не на Феликса.
Но к чему была эта внезапная вспышка? Неужели он, сам того не поняв, ревнует к какому-то проходимцу — случайному таксисту, который через пять минут забудет и его, и Феликса, и эту ночь?
Вопрос, на который не хотелось отвечать даже самому себе.
— Ты не замёрз? — спросил Хёнджин, и его голос — только что ледяной, опасный — теперь звучал совершенно иначе. Спокойно. Тепло. Даже как-то по-домашнему уютно.
Он старался не смотреть на Феликса — потому что знал: если посмотрит, то не сможет скрыть умиления. Тот стоял на тротуаре, надув щёки — эти самые щёки, которые делали его похожим на хомячка или на ребёнка, которому не купили мороженое, — и подпрыгивал на месте, пытаясь согреться. Его капюшон всё время сползал, и он снова и снова натягивал его на голову, глубоко зарываясь внутрь, прячась от ночного холода, словно черепаха в панцирь.
— Можешь не отвечать, — произнёс Хван с лёгкой, едва заметной улыбкой, — я и так всё понял.
Он отвернулся — быстро, почти резко, — чтобы спрятать зардевшиеся щёки. Щёки, которые предательски горели, выдавая его с головой, выдавая те чувства, которые он так старательно прятал.
Чёртов Феликс. Чёртовы щёки. Чёртова способность умилять его даже тем, как дышит.
---
Они шли по скользкой дороге, освещённой редкими фонарями, которые отбрасывали длинные, причудливые тени на заснеженный асфальт. Кругом не было ни души — только ветер, гуляющий между домами, и где-то далеко лай собаки, разрывающий ночную тишину.
От этой пустоты — от этого ощущения, что они остались вдвоём в целом мире, — Феликсу становилось не по себе. Он сжимал пальцы в кулаки, прятал их в карманы куртки, пытался унять дрожь, которая не была связана с холодом.
Это он сам пошёл за ним. Сам согласился. Сам попросил увезти — прошептал эти слова, которые теперь казались такими нереальными, будто их произнёс кто-то другой.
Но в памяти, вопреки воле, всплывали другие воспоминания.
Всплывали не по своей воле — назойливые, липкие, как паутина, от которой невозможно отмахнуться. Картинки сменяли одна другую, как кадры старой, чёрно-белой киноленты: вот он, Феликс, прижат к кровати, а Хёнджин нависает над ним, и его голос — тот самый, проклятый и прекрасный — сулит ему настоящий ад. Вот его глаза — тёмные, холодные, полные ненависти, которая, казалось, могла испепелить всё вокруг. Вот его руки — сильные, безжалостные, сжимающие запястья так, что кости хрустят.
Феликс не хотел верить тому образу.
Не хотел верить, что человек, который сейчас идёт впереди — такой спокойный, такой умиротворённый, с лёгкой улыбкой на губах, — способен на ту холодную, расчётливую жестокость, которую он видел в ту ночь.
Сейчас он чувствовал в этом мужчине что-то иное. Что-то неизведанное, глубинное, то, что пряталось под маской опасности и власти. И это «что-то» пугало его не меньше — потому что оно вызывало не страх, а желание узнать больше.
Единственное, что Феликс о нём знал, — это имя.
Просто имя — Хёнджин. Без фамилии, без прошлого, без настоящего. Просто звук, набор букв, за которым скрывался человек — загадка, которую ему предстояло разгадать.
А то, что Хёнджин знал о нём абсолютно всё — от даты рождения до любимого сорта кофе, от привычки морщить нос перед сном до маленьких родинок на спине, о существовании которых даже сам Феликс иногда забывал, — он, вероятно, даже не догадывался.
— Хёнджин... — наконец тихо произнёс Ликс, обращаясь к его спине.
Слово вырвалось само собой — необдуманно, импульсивно, без всякого плана. Просто захотелось позвать его по имени. Просто захотелось услышать, как это имя звучит в ночной тишине.
Хёнджин резко остановился.
Так резко, что Феликс, не успев среагировать, носом уткнулся в его крупную, широкую спину. Он почувствовал тепло тела сквозь ткань пальто, почувствовал, как напряглись мышцы под его прикосновением — и смущённо отскочил на шаг назад, опуская глаза.
— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, Феликс, — произнёс Хван, поворачиваясь к нему лицом.
Его голос был спокойным, мягким — таким, каким Феликс никогда раньше не слышал. В нём не было той холодной стали, той опасной нотки, которая обычно звучала в его речи. Только тепло. Только желание успокоить.
Хёнджину было смешно с самого себя. Смешно и странно — потому что рядом с этим парнем он менялся на глазах. Он, Хван Хёнджин — вампир с многолетней историей, человек, которого боялись даже самые отчаянные смельчаки, — становился мягким, почти домашним. Его голос — тот самый, который заставлял трепетать подчинённых и врагов — приобретал новые интонации. Лишённый привычной агрессии, которая куда-то бесследно испарялась, стоило ему оказаться рядом с Феликсом.
— Не бойся меня, — продолжил он, делая шаг вперёд.
Феликс не отступил — хотя тело требовало бежать, хотя инстинкты кричали «опасность», хотя что-то внутри сопротивлялось. Он остался на месте — и смотрел в глаза Хёнджину, которые в свете уличного фонаря казались почти золотыми.
— Я не сделаю ничего плохого. Особенно сейчас, когда ты и так дрожишь от страха пуще, чем от холода.
Он сделал паузу — и добавил тише, почти шёпотом:
— Мы почти пришли, Феликс. Это... волшебное место. Я привёз тебя сюда, потому что это единственное место, где я по-настоящему чувствую свободу. И желание жить.
— Я не боюсь тебя, — ответил Феликс, и его голос — тихий, дрожащий, но твёрдый — прозвучал громче, чем он ожидал.
Он поднял голову, встретил взгляд Хёнджина и продолжил:
— Я скорее в шоке от самого себя. Я пошёл за тобой. Добровольно. Хотя буквально несколько дней назад ты сулил мне жизнь в аду. Ты говорил, что я поплачусь. Что виновный поплатится.
Он сглотнул — в горле пересохло — и закончил:
— И я до сих пор не понимаю, при чём тут я. Может... может, сейчас ты наконец всё расскажешь?
Хёнджин замер.
Секунды тянулись, как часы. Ветер шевелил его волосы, бросал в лицо пряди, но он не замечал. Он смотрел на Феликса — на его испуганные, но любопытные глаза, на его раскрасневшиеся от холода щёки, на его губы, приоткрытые в ожидании ответа, — и не знал, что сказать.
Как объяснить то, что он сам не мог объяснить себе?
Он опустил взгляд, выключил плиту — ту самую, на которой уже начала нагреваться кастрюля с водой для супа, — вымыл руки под струёй холодной воды, чувствуя, как она успокаивает разгорячённую кожу, и попытался собраться с мыслями.
Слова не шли.
Они застревали в горле, путались, перебивали друг друга, не желая складываться в нужную последовательность. Как пазл, в котором все детали были перевёрнуты неправильной стороной — и ты знаешь, что это будет красивая картинка, но не знаешь, с какого края начинать.
— Феликс, послушай... — начал он наконец, и его голос — обычно уверенный, твёрдый — сейчас звучал растерянно, почти по-детски. — Если бы ты только знал, как я сам запутался. Я даже не знаю, как это объяснить. С чего начать и чем закончить.
Он замолчал, собираясь с духом, и продолжил:
— Сейчас я делаю то, чего требует моя душа. Я чувствую — это правильно. Идти за этим чувством — правильно. Быть рядом с тобой — правильно. Заботиться о тебе — правильно.
Он поднял глаза, посмотрел на Феликса — прямо, открыто, не прячась.
— Но если об этом узнает бабушка... она с живого меня кожу снимет. Феликс, ты должен понять... когда-нибудь я всё расскажу. Когда придёт время — и ты поймёшь меня. Я надеюсь, что поймёшь. Прости, что не могу сейчас. Просто... прости.
Он быстрыми шагами преодолел расстояние между ними — несколько шагов, которые показались вечностью, — и бережно взял руки Феликса в свои.
Ладони были холодными — Феликс действительно замёрз, — и Хёнджин сжал их сильнее, пытаясь передать своё тепло. Его взгляд — полный нежности, трепета, обожания — скользил по лицу парня, не пропуская ни одной детали.
Феликс застыл.
Он не мог пошевелиться, не мог отвести глаз, не мог выдавить из себя ни слова. Что заставляло его дрожать сильнее — непонятные, пугающие слова Хвана о какой-то бабушке, о мести, о расплате? Или его прикосновения — острые, как лезвие, но от которых не было боли, а лишь непривычное, почти запретное блаженство?
Хёнджин медленно — словно боясь спугнуть, словно касаясь самого ценного, что было в его жизни — провёл пальцами по миниатюрному лицу парня. От виска к скуле, от скулы к подбородку, от подбородка к губам — останавливаясь на мгновение, чувствуя дрожь, пробегающую по его телу.
Феликс блаженно прикрыл глаза.
Он не хотел видеть. Не хотел знать, что происходит. Он хотел только чувствовать — эти пальцы, этот жар, эту близость. Хотел раствориться в этом моменте, забыть, кто он, где он, как его зовут.
— Феликс, — тихо позвал Хёнджин, и его голос звучал как музыка — как самая прекрасная мелодия, которую он когда-либо слышал.
Ответа не было. Феликс молчал — погружённый в свои ощущения, в свои чувства, в свой сон наяву.
— Феликс, посмотри на меня, — повторил Хёнджин, и в его голосе появилось беспокойство. — Очнись. Феликс!
Тишина.
— Феликс! — он повысил голос, и тёплые нотки исчезли, сменившись тревогой. — Феликс!
Но ответа всё не было. Феликс стоял с закрытыми глазами, его дыхание стало ровным, глубоким — как у спящего. Тело расслабилось, плечи опустились, руки безвольно повисли вдоль туловища.
— ФЕЛИКС!
Голос был уже другим — не низкий, бархатный баритон Хёнджина, который ещё секунду назад звучал в ушах, а до боли знакомый тембр. Высокий. Надрывный. Испуганный.
Феликс услышал его — сквозь сон, сквозь туман, сквозь пелену, застилавшую сознание.
Он отчаянно попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом, — и почувствовал резкую, пульсирующую боль в висках. Прикосновения исчезли — те самые, которые согревали его, успокаивали, заставляли забыть обо всём на свете. Исчезли — а вместе с ними исчез и сам Хёнджин. Растворился, как утренний туман, оставив после себя лишь холод, пустоту и это ужасное, разрывающее голову ощущение.
Феликс резко сел на кровати — рывком, от которого закружилась голова, — и жадно, почти судорожно начал хватать ртом воздух. Руки взметнулись к горлу — проверить, всё ли на месте, не зажимает ли кто-то его шею, не душит ли, — и он почувствовал, как всё тело пронзила острая, ноющая боль. Каждая мышца ныла, каждый сустав скрипел, каждое движение давалось с трудом.
— Ну наконец-то! — раздался взволнованный, обеспокоенный голос рядом.
Джисон — его щекастое чудо, его лучший друг — сидел на краю кровати, бледный, с красными глазами и кругами под ними, говорящими о бессонной ночи. Он поспешно протянул Феликсу стакан воды — тот самый, который, наверное, стоял на тумбочке уже несколько часов, ожидая, когда его хозяин проснётся.
Феликс взял стакан дрожащими руками — вода плескалась, выплёскиваясь через край, — и жадно опустошил его за несколько секунд, не чувствуя вкуса. Холодная жидкость обожгла горло, но это была приятная боль — та, которая напоминала, что он жив.
— Что это было? — прохрипел Феликс, и его голос — сорванный, хриплый, чужой — принадлежал не ему. — Что, блять, вообще происходит?
Он огляделся. Комната общежития — знакомая до последней царапины на стене, до скрипа половиц, до запаха старой мебели и дешёвого кофе. Его кровать. Его подушка. Его одеяло, сбившееся в комок у ног.
— Феликс, успокойся, — Джисон говорил быстро, но старался, чтобы голос звучал ровно, успокаивающе. — Всё в порядке. Ты просто очень тяжело отходил после похмелья. Ты пролежал два дня, Ликс. Два дня, блин. Я уже хотел скорую вызывать.
Он поднялся с кровати, поправил одеяло, которое сползло на пол, и добавил:
— Я сейчас принесу тебе таблетки. Головная боль пройдёт, обещаю.
Джисон поспешил на кухню, оставив Феликса одного — с его мыслями, с его страхами, с его воспоминаниями о сне, который был слишком реальным, чтобы быть просто сном.
«Значит, это всё был сон?» — тихо прошептал Феликс, проводя рукой по лицу.
Пальцы дрожали. Кожа была влажной — холодный пот выступил на лбу, на висках, на шее. Он чувствовал, как сердце всё ещё колотится где-то в горле — слишком часто, слишком громко, слишком отчаянно.
«Это всё был, мать твою, сон», — произнёс он уже громче, будто пытаясь убедить сам себя. — «Никакого Хёнджина. Никакого такси. Никакого дома с террасой и гирляндами. Никаких прикосновений. Никакого...»
Он не договорил.
Страх снова сдавил горло — ледяными, безжалостными пальцами, от которых невозможно было отбиться. Страх перед тем, что этот сон был не просто сном. Что он что-то значил. Что он был предупреждением — или обещанием. Страх перед тем, что Хёнджин существует — существует на самом деле, а не только в его больном воображении, — и что однажды они встретятся снова.
— Разве сны бывают настолько настоящими? — спросил он у пустоты.
Ответа не было. Только тишина — гулкая, давящая, полная невысказанных вопросов и несбывшихся надежд.
— Ненавижу тебя, Хёнджин... — прошептал Феликс, и в этом шёпоте не было ненависти.
Только боль. Только тоска. Только отчаяние человека, который понял, что проиграл битву, даже не начав её. Проиграл тому, кого никогда не победит. Тому, кто занял его мысли, его чувства, его душу — и не собирался освобождать захваченные территории.
В дверях показался Джисон — с таблетками в одной руке и новой бутылкой воды в другой. Он посмотрел на Феликса — бледного, растерянного, с красными глазами, — и замер.
— Ты о чём? — спросил он осторожно. — Какой Хёнджин? Ты кого ненавидишь?
Феликс поднял на него взгляд — пустой, невидящий, полный такой боли, что у Хана перехватило дыхание.
— Никого, — ответил он. — Просто... дурацкий сон. Не обращай внимания.
Он взял таблетки, проглотил их, запил водой — и откинулся на подушку, закрывая глаза.
Но сон не возвращался.
Только образы — Хёнджин, стоящий у плиты в фартуке, Хёнджин, целующий его руку, Хёнджин, смотрящий на него с такой нежностью, от которой разрывалось сердце, — кружились перед закрытыми веками, не давая покоя.
«Почему ты снишься мне? — подумал Феликс, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. — Почему я не могу тебя забыть? Почему... почему я хочу увидеть тебя снова?»
Он не знал ответа.
И, наверное, не хотел знать.
Боялся того, что этот ответ может означать.