22. «Прошу тебя, забери меня отсюда»"
Мне нравится, когда ты такой послушный малыш. — Эти слова вновь отдаются эхом в ушах Феликса, застывшего в ступоре — но не от блаженства, а от осознания происходящего. От этой мысли он вот-вот грохнется на пол и уже не поднимется.
Ошарашенные глаза его по-прежнему закрыты. Феликс не хочет видеть того, кому принадлежит этот проклятый, но прекрасный голос — он не спутал бы его ни с каким другим, будь их хоть сотня. Именно этот голос и породил ту необъяснимую зависимость, что свела его с ума. Он продолжает стоять недвижимо, дыша через раз, боясь, что малейшее движение станет последним перед падением. Пока он стоял здесь, он проклял себя тысячу раз: «Неужели было так сложно оттолкнуть его?» — но он не смог, поддался нахлынувшим чувствам, не устоял перед этими сильными руками. Властная аура, исходившая от того мужчины, до сих пор вызывала в нем жгучее чувство неполноценности и — о, ужас! — желание вновь почувствовать его прикосновения.
Феликс делает неуверенный шаг назад, пытаясь бежать. Но есть ли смысл, если он загнан в ловушку собственных чувств?
«Блять, как же страшно», — мысленно произносит он, не подозревая, что через мгновение ему ответят.
— Я знаю, что тебе страшно. Но бояться меня сегодня не стоит. Просто дай мне руку и позволь увести тебя ненадолго ото всех. Обещаю, я верну тебя домой до рассвета.
Феликс не видит этого, но взгляд Хёнджина, устремленный на него, не описать ни одной строчкой — даже в тех самых романах о влюбленных, готовых на все. Он смотрит так, словно влюбляется заново, будто впервые разглядывает россыпь веснушек на его лице — самое прекрасное созвездие, что он видел. Его взгляд скользит по каждой черточке, замечая, как Феликс дрожит от страха. Хёнджину хочется прижать его к себе, поклясться, что никогда не оставит и будет защищать. Но все иначе — он не может сказать этого вслух, а даже если бы и смог, Феликс ему не поверил.
Эти мысли пугают самого Хёнджина. Оказывается, и он способен бояться. Бояться, что заигрался в «ненавижу и тайно люблю». Он слишком часто думает о Феликсе, слишком сильно привязался. Он знает о нем все, даже самые сокровенные привычки. Хёнджин ни у кого не просил помощи, собирая эти сведения; он делал все сам, тайно наблюдая за ним день за днем. Он выучил весь его распорядок, запомнил, когда Феликс чаще болеет, когда погружается в уныние. Знает, что тот копит мелочь, чтобы купить корм для уличных животных. Заметил, что Феликс никогда не переходит дорогу, если видит черную кошку, — такой он суеверный и пугливый. Запомнил, как тот обожает дождь — по тому, как меняется его настроение в ненастье. Подметил, что Феликс не любит ночные прогулки осенью, когда на улицах грязно и пробирает до костей навязчивый холод. Запомнил, как тот мило морщится, когда злится, — непроизвольно, ведь Феликс слишком эмоционален, и это тоже не ускользнуло от внимания Хёнджина.
Хёнджину известно о Феликсе все — и одновременно ничего. Каждый раз он уверял себя, что ему лишь кажется, что к врагу нельзя испытывать ничего, кроме ненависти. Он так старательно избегал правды, что не заметил, как утонул в собственных чувствах. Он боится признаться себе, что влюбился, словно подросток с бушующими от пубертата гормонами. Чертова судьба и здесь обошлась с ним нечестно. Хёнджин готов был поклясться: он отдал бы что угодно, лишь бы не чувствовать этого бушевания, которое с каждой встречей разгоралось все сильнее, оставляя на душе горячие и болезненные ожоги.
Но сейчас, в этот миг, когда сердце победило разум и он говорит открыто, ему хочется сказать намного больше. Конечно, он не станет этого делать. Хёнджин пытается убедить себя, что, проведя время с Феликсом, он, возможно, сумеет оттолкнуть его и тогда ему станет легче — легче думать о нем как о враге, а не как о том, кто занял все его мысли. Но как бы он ни отрицал, ненавидеть Феликса у него не получается. Хочет, но не может, с каждым разом все глубже утопая в нем, сам того не замечая.
Он все так же стоит и смотрит только на него, не в силах отвернуться или отвести взгляд. Хочет подсчитать каждую веснушку на его лице, разглядеть самые скрытые искорки в его зрачках. Глаза цвета любимого кофе Хёнджина. Да, вампирам не нужна человеческая пища, но если желудок все усваивает, почему бы и нет? Поэтому Хёнджин не отказывает себе в удовольствии выпить с утра чашку горячего кофе с булочками, которые готовит миссис Жизель.
Джин снова в ступоре, с обожанием вглядываясь в лицо напротив. Он ждет, терпеливо ждет, когда Феликс подаст хоть малейший знак, что он готов. Но того все нет, и Хёнджин уже почти отчаялся и хотел отступить, как вдруг — неожиданно для обоих — Феликс обхватывает его руку и, наконец взглянув в те прекрасные глаза, что с таким восхищением смотрят на него, тихо произносит:
— Я пойду с тобой. Прошу, забери меня отсюда.
Музыка была громче его слов, но Хёнджин без труда прочел все по губам. И для него эти слова прозвучали слаще любой спелой ягоды, оставляющей во рту сладкое послевкусие. Не медля ни секунды, он крепче сжал его руку и быстрым шагом направился к выходу, увлекая за собой Феликса.
Тот не оглядывался назад и не сомневался в своем решении. Его пьяная голова отказывалась мыслить здраво, но почему-то Феликс был уверен — он верил ему, а потому согласился. Обратного пути не было, и он шел молча, лишь изредка встречаясь взглядом с тем, кто вел его за собой.
Выйдя на улицу, Хёнджин тут же поймал такси — его машина была в городе. Он наскоро написал миссис Жизель, чтобы кто-нибудь подогнал машину по указанному адресу, усадил Феликса в салон и сам сел рядом. Они уехали, оставляя за собой клубы темного выхлопного дыма, растворившись в ночи, чтобы обрести тот самый покой, что обещал Хёнджин.