Глава 20. Клуб «SKRIF»
Клуб «SKRIF»
— Слушай, Хёнджин, честное слово, если ты ещё раз скажешь, что тебе не нравится этот клуб, я провалю к чёртовой матери! — голос Минхо срывался на хрип, и в нём слышалась такая глубокая, такая неподдельная усталость, что любой, кто слышал его, понял бы: этот человек находится на грани. — Какой это по счёту? Шестой? Седьмой? Я уже сбился со счёта. Я больше не могу, Хёнджин. У меня ноги гудят, голова раскалывается, и я, кажется, начинаю ненавидеть клубы всей душой.
Хо и вправду выбился из сил.
Он таскался за своим другом весь вечер, от одного заведения к другому, от одного района города к другому. Они были в модных клубах в центре, в подпольных заведениях на окраинах, в местах, где собиралась золотая молодёжь, и в тех, где нужно было знать пароль, чтобы просто войти. Хёнджина что-то не устраивало везде.
То дизайн — слишком вычурный или, наоборот, слишком простой, слишком тёмный или слишком светлый, слишком много зеркал или слишком мало света. То алкоголь — недостаточно выдержанный виски, слишком сладкий коктейль, неправильно охлаждённое шампанское. То, как он выражался, музыка была «слишком оглушающей» или «слишком скучной», «слишком быстрой» или «слишком медленной».
Минхо уже не знал, что думать. Казалось, Хван искал что-то — но что именно, он не говорил. А может, он просто проверял терпение друга? Хотя зачем?
Теперь они стояли у входа в клуб под вывеской «SKRIF».
Название было выведено неоновыми буквами — ярко-синими, пульсирующими в такт едва слышной музыке, доносящейся изнутри. Само здание выглядело непримечательно — старый трёхэтажный особняк в центре города, с облупившейся краской на фасаде и грязными окнами. Но очередь у входа растянулась на полквартала, и это говорило о том, что внутри происходит что-то интересное.
Хван усмехнулся в ответ на возмущение друга и глубоко вздохнул — так, будто собирался нырнуть в ледяную воду.
— Не хнычь, приятель, — сказал он, и в его голосе послышались примирительные нотки. — Этот — последний. Обещаю тебе. Клянусь всеми богами, которыми только можно клясться.
Он повернулся к вывеске, прищурился, разглядывая буквы, и добавил:
— Просто потому, что он единственный в городе, где мы ещё не были. А раз мы задались целью обойти все клубы за одну ночь — давай сделаем это с чувством, с толком, с расстановкой.
— Мне кажется, я уже где-то видел это название, — задумчиво произнёс Хо, хмуря брови. — Или это я окончательно съехал с катушек благодаря тебе?
Он бросил на Джина недовольный взгляд — тот самый, который означал «ты меня доведёшь до психушки, и тогда пеняй на себя», — и снова отвернулся к светящейся вывеске. Синий свет падал на его лицо, делая черты более резкими, почти агрессивными.
— И снова виноват я? — Хван театрально скривил лицо — брови домиком, губы бантиком — изобразив такую наигранную, такую утрированную невинность, что любой нормальный человек на месте Минхо рассмеялся бы. Но Хо был слишком уставшим, чтобы смеяться.
— Пошли уже, критик недоделанный, — вздохнул он, берясь за ручку двери. — Заходим, смотрим, и если и этот не понравится — я за себя не ручаюсь.
Внутри было полно народу.
Настолько полно, что Минхо на секунду задумался: а все ли эти люди вообще могут поместиться в здании? Тела сбивались в плотную, пульсирующую массу, движущуюся в едином ритме. Руки поднимались, опускались, переплетались, создавая причудливый, почти гипнотический узор.
Что и неудивительно — наступила глубокая ночь, и в это время клуб был особенно многолюден. Те, кто пришёл сюда после работы, чтобы расслабиться, смешались с теми, кто пришёл, чтобы забыться, и с теми, кто просто не знал, куда себя деть. Музыка гремела так, что, казалось, стены вибрировали в такт басам.
К удивлению Минхо, Джину на этот раз всё понравилось.
Они прошли внутрь, огляделись, и Хван вдруг преобразился. С него спала вся та напряжённость, которая мучила его весь вечер — недовольное выражение лица сменилось на расслабленное, почти мечтательное. Он, словно ребёнок, попавший в парк аттракционов, пританцовывал под музыку, покачивая головой и двигая плечами в такт.
— Здесь неплохо, — крикнул он Минхо, перекрывая гул. — Даже очень неплохо.
Они взяли коктейли у барной стойки — Хван заказал что-то ярко-синее, с дымком, исходящим от края стакана, — и Хо с удовольствием потягивал свой напиток. Он чувствовал, как алкоголь разливается по телу тёплой, расслабляющей волной, как уходят напряжение и усталость.
Джин тоже был в приподнятом настроении. Он оглядывал зал с любопытством, комментировал наряды танцующих, смеялся над чьей-то неуклюжей попыткой сделать сальто. Ему здесь нравилось. Всё — от дизайна до громкости музыки — было именно таким, как он любил.
Но вскоре Джин бесследно растворился в толпе.
Хо обернулся — его не было. Посмотрел налево — пусто. Направо — только незнакомые лица. Оглянулся назад — и увидел своего друга в дальнем конце зала, уютно устроившегося на кожаном диване. Рядом с ним сидела девушка — высокая, с длинными чёрными волосами и ярко-накрашенными глазами. Джин что-то говорил ей, наклонившись к самому уху, и она смеялась, запрокидывая голову.
Минхо покачал головой, усмехнулся — и отошёл подальше.
Ему было неловко. И как-то непривычно пусто.
Даже сам Хо не мог понять, что на него нашло. Обычно он был душой компании — готов был плясать до утра, заводить новые знакомства, флиртовать со всеми подряд, пить, смеяться, жить на полную катушку. Но сегодня — сегодня что-то было не так.
Какая-то непонятная, необъяснимая тоска засела глубоко внутри.
Она не имела формы, не имела цвета, не имела запаха — но она была. Она сидела где-то в груди, в районе солнечного сплетения, и давила. Давила так, что хотелось кричать. Давила так, что хотелось рвать и метать. Давила так, что хотелось просто лечь на пол и не двигаться.
Он безучастно стоял в толпе — ни танцевал, ни пил, ни смотрел по сторонам.
Просто стоял.
Руки в карманах, плечи опущены, взгляд в пол. Музыка била по ушам, но он её не слышал. Люди толкались, но он их не чувствовал. Время шло, но он его не замечал.
Его взгляд блуждал по залу — бездумно, механически, без всякой цели — пока не упал на него.
На его щекастое чудо.
Джисон стоял неподалёку, в небольшом закутке у стены, где было чуть тише и чуть меньше людей. Он весело потягивал розовый коктейль — маленькими глотками, причмокивая и довольно прикрывая глаза, — и кружился в танце. Один. Для себя.
Его движения были простыми — почти примитивными. Никаких сложных па, никаких акробатических трюков, никакой вычурной пластики. Обычные покачивания бёдрами, обычные взмахи руками, обычные повороты головы.
Но Хан делал эти обычные движения с такой грацией, с такой лёгкостью, с такой радостью, что Хо не мог оторвать глаз.
Он смотрел на него, словно заворожённый. На то, как свет падает на его волосы, превращая их в золото. На то, как улыбка касается его губ — та самая улыбка, от которой у Минхо всё переворачивалось внутри. На то, как его глаза сияют в полумраке, отражая цветные огни прожекторов.
Он попытался взять себя в руки.
Отвернуться. Перестать смотреть. Забыть. Напомнить себе, что он — профессор, а Джисон — студент. Что между ними не может быть ничего. Что это неправильно. Что это опасно. Что это разрушит всё, что они построили.
Но его взгляд снова и снова возвращался к Хану.
Как магнитом тянуло. Как мотылька на пламя. Как путника в пустыне к воде.
На мгновение он всё же отвернулся — перевёл дыхание, сжал кулаки, приказал себе успокоиться. Но когда снова посмотрел в ту сторону, картина изменилась.
Рядом с Джисоном стоял Чанбин.
Тот самый — «накачанный очаровашка», как называл его Хан. Широкоплечий, улыбчивый, с идеальной укладкой и дорогой одеждой. Он что-то говорил Джисону, наклонившись к его уху, и Хан смеялся — той самой улыбкой, от которой у Минхо всё переворачивалось внутри.
С невольной, почти физической досадой Хо уставился на эту сладкую парочку.
Он видел, как Хан улыбается Чанбину. Как обнимает его — легко, по-дружески, без намёка на что-то большее, но всё равно. Как его рука лежит на плече Чанбина — доверчиво, расслабленно, спокойно. Как они о чём-то говорят — о чём-то своём, о чём-то, чего Минхо никогда не узнает.
«Как же паршиво это видеть!» — пронеслось у него в голове. Мысли путались, сталкивались, перебивали друг друга. — «Почему ты улыбаешься ему так же, как улыбаешься мне? Почему ты обнимаешь его так же, как обнимаешь меня? Почему ты не улыбаешься мне больше? Почему не обнимаешь крепче? Почему не можешь быть рядом со мной — только со мной, всегда со мной?»
В голове у Хо проносились сотни вопросов. И на каждый не находилось ответа. Только глухая, давящая пустота. Только холод, разливающийся по венам. Только боль — острая, как лезвие, — в том месте, где должно было быть сердце.
Ему хотелось обрушить этот клуб на голову Чанбина.
Растереть его в порошок. Разорвать на куски. Сделать так, чтобы он никогда больше не приближался к Джисону. Чтобы он даже дышать не смел в его сторону.
Ему хотелось возненавидеть это «чудо» — потому что это было проще, чем признать, что он чувствует на самом деле. Проще, чем сказать себе правду. Проще, чем принять то, против чего он боролся так долго.
И ему хотелось просто уйти.
Развернуться, выйти из этого клуба, сесть в машину и уехать далеко-далеко, туда, где нет ни Джисона, ни Чанбина, ни этой проклятой музыки. Начать всё заново. Забыть, как страшный сон.
Но он понимал — это бессмысленно.
Даже если он подойдёт сейчас к Джисону, даже если попытается что-то сказать — объяснить, признаться, попросить, — его отвергнут. Хан не поймёт. А если поймёт — испугается. А если не испугается — то просто не поверит. И пошлёт его подальше.
Поэтому Минхо молча наблюдал за этой идиллической картиной, стараясь сохранять внешнее спокойствие.
Ни один мускул не дрогнул на его лице. Глаза оставались холодными. Поза — расслабленной. Только пальцы, сжимающие стакан с недопитым коктейлем, чуть заметно побелели.
Он несколько раз отворачивался — делал вид, что смотрит на танцующих, на диджея, на барную стойку, на что угодно, лишь бы не видеть их. Но снова бросал взгляд в ту сторону — и снова видел ту же картину: Хан, улыбающийся Чанбину, Чанбин, обнимающий Хана.
Идиллия.
Кошмар.
Он уже собирался уйти — по-настоящему, навсегда, выйти из этого клуба и никогда сюда не возвращаться, — когда почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука.
Лёгкая. Почти невесомая. Чужая.
Минхо удивлённо посмотрел сначала на руку — пальцы были длинными, ухоженными, с аккуратным маникюром, — а затем поднял взгляд выше. И встретился глазами с незнакомцем.
Парень был молод — лет двадцать, не больше. Русые волосы, уложенные в небрежный, но продуманный беспорядок. Тёмные глаза, в которых плясали отблески цветных огней. Лёгкая, почти невинная улыбка. И игривый, чуть насмешливый взгляд, который говорил: «Я знаю, что ты хочешь, и я могу это дать».
— Привет, красавчик, — сказал он, перекрывая музыку. Его голос был низким, чуть хрипловатым — с той особенной интонацией, которая обычно появляется у людей, привыкших флиртовать. — Потанцуем?
«Как же ты вовремя», — мелькнуло у Хо в голове.
Ему отчаянно нужно было отвлечься. Перестать думать о Хане. Перестать смотреть на Чанбина. Перестать чувствовать эту ноющую, разъедающую боль, которая жила где-то в груди.
И этот наглый, самоуверенный, красивый паренёк оказался как нельзя кстати.
— А ты милый, — ответил Хо, и его голос — только что напряжённый, холодный — обрёл ту самую лёгкость, ту самую игривость, которая была его второй натурой.
Он провёл пальцем по щеке незнакомца — мягко, едва касаясь. Кожа была гладкой, бархатистой, приятной на ощупь. Парень не отстранился, наоборот — чуть наклонил голову, подставляясь под прикосновение.
— Как зовут-то? — продолжил Минхо, не убирая руку. — А то танцевать будем, а имени твоего не знаю. Неудобно как-то.
Он усмехнулся, положил вторую руку на тонкую талию парня и притянул его ближе. Тот не сопротивлялся — только шире улыбнулся, и в его глазах загорелись озорные огоньки.
— Я Уён, красавчик, — прошептал он прямо на ухо Хо, обдавая его горячим дыханием. — И должен тебе признаться... ты сводишь меня с ума. С первой секунды, как только я тебя увидел.
— Взаимно, милый, — выдохнул Ли, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Я Минхо.
И да, Минхо сейчас было абсолютно всё равно на этого Уёна.
Он не знал, кто он. Не знал, откуда он. Не знал, чего он хочет — от этого вечера, от него, от жизни вообще. Его не волновало, правду ли он говорит, или просто играет роль, чтобы затащить его в постель.
Ему было всё равно.
Потому что это было неважно.
Важно было только одно: забыть. Отвлечься. Перестать чувствовать эту боль, которая разрывала его изнутри.
К тому же, Хо не мог не признать — парень и вправду был хорош собой. Тонкие черты лица, выразительные глаза, чувственные губы. Худощавое, но поджарое тело, которое чувствовалось под одеждой. Лёгкая, почти невесомая энергия, исходившая от него.
Он испытывал лёгкий стыд за своё поведение — где-то на задворках сознания, там, где ещё оставалась совесть. Но ведь он не делал ничего плохого. Он не врал, не обещал, не клялся в вечной любви. Он просто пытался отвлечься от мыслей о том, кто был для него недосягаем.
И разве это преступление?
«Как же паршиво, чёрт возьми», — единственное, что крутилось в голове у вампира. Вампира, который слишком сильно привязался. Который слишком сильно полюбил. Который сам до конца не осознавал, что с ним происходит — или не хотел осознавать.
Он старался не смотреть в ту сторону — туда, где Хан всё ещё стоял с Чанбином. Его опустошённая душа тянулась к Джисону. Жаждала растерзать любого, кто посмеет к нему прикоснуться. Но он сдерживался. Заставлял себя смотреть на Уёна, улыбаться Уёну, танцевать с Уёном.
Поглощённый своими наблюдениями, он не заметил, как Уён вплотную прижался к нему. Как его руки скользнули с плеч на грудь, с груди на живот. Как он потянул его за собой — медленно, но уверенно.
— Пойдём, — прошептал Уён, и в его голосе появились новые нотки — настойчивые, почти требовательные. — Танцы — это скучно. Я хочу большего.
Он взял Минхо за руку и повёл на танцпол — туда, где было особенно тесно и особенно темно. Хо не сопротивлялся. Он шёл за ним, как сомнамбула, не думая, не чувствуя, не понимая, что происходит.
На танцполе Уён развернулся к нему лицом, обвил руками его шею и прижался всем телом. Движения его были плавными, текучими, почти змеиными. Он двигал бёдрами в такт музыке, прижимался всё теснее, дышал в губы.
Хо закрыл глаза.
И вдруг он почувствовал, что рука Уёна, лежавшая до этого на его талии, медленно поползла вниз. Очень медленно. Очень уверенно. Прямо к ширинке его брюк.
Мгновенно — на рефлексе, на инстинкте — он поймал запястье парня. Сжал его — не больно, но крепко, так, чтобы тот понял: это не шутки.
Уён замер.
Хо открыл глаза, посмотрел на него сверху вниз — и усмехнулся. Той самой своей хищной, опасной усмешкой, которая заставляла трепетать даже самых смелых.
— Я ненадолго отойду, — сказал он, и в его голосе не было и следа той игривости, что была минуту назад. Только холод. Только сталь. — Сможешь подождать?
Прежде чем ответить, Уён провёл рукой по его волосам — медленно, словно наслаждаясь текстурой, — и, мило улыбнувшись, ответил:
— Не торопись, красавчик. Я подожду. Я терпеливый.
Хо усмехнулся в ответ — коротко, сухо — и, развернувшись, направился прочь.
Он сделал несколько шагов — и вдруг остановился. Повернул голову. Посмотрел на Уёна, который всё ещё стоял на том же месте, глядя ему вслед. Их взгляды встретились на секунду — и Минхо увидел в его глазах что-то, чего не заметил раньше.
Понимание.
Он знал. Знал, что Хо не вернётся. Знал, что он уходит. Знал, что всё, что было между ними — несколько минут флирта на танцполе — закончилось, даже не начавшись.
Но Уён не обиделся. Он только улыбнулся — мягко, почти нежно — и кивнул, будто говоря: «Всё в порядке. Я всё понимаю. Иди».
Хо отвернулся и пошёл.
Отойдя на несколько шагов — в тень, где его никто не видел, — он мгновенно изменился в лице.
Вся притворная игривость исчезла. Словно её никогда и не было. Словно он не флиртовал с незнакомцем пять минут назад. Словно не танцевал, не улыбался, не притворялся.
Осталась только холодная, ледяная ярость.
Глаза его сузились, губы сжались в тонкую линию, челюсти заскрипели от напряжения. Он шёл через толпу, расталкивая танцующих, не глядя по сторонам, не извиняясь. Кто-то возмущённо кричал ему вслед, кто-то ругался матом, кто-то просто отступал в сторону, испуганный его видом.
Но Хо не слышал.
Он смотрел прямо перед собой — туда, где среди мельтешащих тел, цветных огней и громкой музыки стояло его спасение. И его проклятие.
С тёмным, озлобленным взглядом он направился к причине всех своих бед. И единственному лекарству, которое могло эту боль унять.
Ли остановился позади Джисона.
Хан не видел его — слишком был увлечён беседой с Чанбином. Он пил свой розовый коктейль, что-то оживлённо рассказывал, жестикулировал, смеялся. Его щёки раскраснелись — то ли от алкоголя, то ли от волнения. Глаза блестели. Он был прекрасен. Был жив. Был настоящим.
Минхо смотрел прямо на него.
Не отвлекаясь ни на что вокруг. Ни на музыку, которая била по ушам. Ни на людей, которые танцевали вокруг, толкались, смеялись, кричали. Ни на пару справа, которая громко выясняла отношения. Ни на ссорящихся девушек слева, которые вырывали друг у друга клоки волос и визжали на весь зал.
Он видел только одно — это «чудо». Беззаботно потягивающее розовый напиток. Глупо улыбающееся. Счастливое. Не подозревающее, что творится в душе того, кто стоит у него за спиной.
Хан сделал ещё один глоток. Потом ещё. Коктейль в его стакане почти закончился — осталось немного розовой жидкости на дне.
Минхо ждал.
Он стоял неподвижно, как статуя, и ждал. Считал секунды. Следил за каждым движением Джисона. За тем, как он подносит стакан к губам. Как запрокидывает голову. Как облизывает верхнюю губу, когда допивает.
Когда Хан поставил стакан на стол, Хо действовал.
Резко. Быстро. Точно.
Он схватил Джисона за запястье — пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, как капкан, — и рывком притянул к себе. Хан вскрикнул от неожиданности, расплескав остатки коктейля на пол, и в следующую секунду уже был прижат к груди Минхо.
— Ты идешь со мной, — прорычал Ли сквозь зубы.
Голос его был низким, опасным, не терпящим возражений. В нём не было и тени той игривости, что была минуту назад. Только сталь. Только приказ. Только холодная, ледяная ярость, которая не знает пощады.
Не слушая возражений — Хан что-то крикнул, кажется, позвал Чанбина на помощь, кажется, попытался вырваться — Хо потащил его в неизвестном направлении. Сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь цветные огни. Туда, где будет тихо. Туда, где никто не помешает. Туда, где он сможет наконец высказать всё, что накипело.
Хан спотыкался, пытался идти в ногу, но Минхо шёл слишком быстро. Его руки — сильные, как стальные канаты — держали крепко, не давая вырваться. Пальцы впивались в запястье, оставляя синяки.
— Минхо! — крикнул Джисон, когда они вышли в коридор, где музыка стала тише. — Ты с ума сошёл? Отпусти! Мне больно!
— Мне тоже больно, — ответил Хо, не оборачиваясь. — Мне очень больно, Джисон. И сейчас ты узнаешь, почему.
Он толкнул ближайшую дверь — та оказалась не заперта — и втащил Хана внутрь. Какая-то подсобка. Тесная, тёмная, пахнущая пылью и старым деревом. Идеальное место, чтобы поговорить.
Или чтобы сделать то, о чём он не смел даже думать.
Хо захлопнул дверь, повернулся к Джисону — и прижал его к стене, встав вплотную. Их разделяли считанные сантиметры. Хан тяжело дышал — от страха, от бега, от близости. Сердце его колотилось где-то в горле.
— Что ты делаешь? — прошептал он, не узнавая свой голос. — Минхо... пожалуйста...
— Я делаю то, что должен был сделать давно, — ответил Хо, и в его голосе вдруг не осталось ярости. Только усталость. Только боль. Только отчаяние.
Он смотрел на Джисона — на его расширенные зрачки, на его приоткрытые губы, на его дрожащие ресницы — и не мог поверить, что этот человек когда-нибудь сможет понять, что он чувствует.
— Почему ты не можешь быть моим? — спросил он, и его голос сорвался на шёпот. — Почему ты всегда рядом с ним? Почему ты улыбаешься ему, а не мне? Почему...
Он не договорил.
Потому что не знал, что сказать.
Потому что не было слов, чтобы выразить то, что творилось у него внутри.
Он просто стоял, прижимая Джисона к стене, и смотрел на него — и в его глазах была такая тоска, такая безысходность, что у Хана перехватило дыхание.
— Хо... — начал он. — Я не понимаю... Что ты...
— Не надо, — перебил Минхо, отступая на шаг.
Он отпустил запястье Джисона и провёл рукой по лицу — устало, тяжело, словно нёс на плечах неподъёмный груз.
— Не надо ничего говорить. Я сам не знаю, что говорю. Просто... уходи, Джисон. Уходи, пока я не наделал глупостей.
Хан не двигался. Он смотрел на Хо — на его сжатые кулаки, на его дрожащие плечи, на его глаза, которые смотрели в пол, потому что боялись встретиться с его взглядом.
— Минхо... — прошептал он. — Ты мне друг. Ты самый близкий человек после Ликса. Я...
— Друг, — горько усмехнулся Хо. — Да. Друг. Конечно. Всего лишь друг.
Он повернулся к двери, взялся за ручку — и замер.
— Иди, Джисон, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди к своему Чанбину. Смейся с ним. Обнимай его. Будь счастлив.
Он открыл дверь и вышел в коридор, оставив Хана одного в тёмной, пыльной подсобке.
Джисон стоял у стены и не мог пошевелиться. В ушах всё ещё звучал голос Минхо — хриплый, надломленный, полный такой боли, которую он никогда раньше не слышал.
«Почему ты не можешь быть моим?»
Он не знал, что это значит. Не знал, что ответить. Не знал, что делать.
Но что-то внутри него — где-то глубоко, там, где не было слов и логики, — подсказывало, что он только что потерял что-то очень важное.
Что-то, что нельзя вернуть.
Что-то, что нельзя объяснить.
Что-то, что он, возможно, даже не понимал, что имел.
— Хо... — прошептал он в пустоту.
Ответа не было.
Только тишина — и далёкая, приглушённая музыка из клуба.