Глава 19. Ночь в клубе
После звонка продюсера Ликс благополучно забыл и о нём, и о его туманных, почти мистических намёках. Он не стал ломать голову над тем, что означали слова незнакомца, не пытался угадать, что его ждёт. Вместо этого он предпочёл сладко поспать ещё пару часов — выключил телефон, задернул шторы, укутался в одеяло с головой и позволил себе провалиться в глубокое, безмятежное забытьё, где не было ни продюсеров, ни угроз, ни воспоминаний о той страшной ночи. Только тишина. Только покой. Только он сам.
Проснувшись отдохнувшим — впервые за долгое время по-настоящему отдохнувшим, без тяжёлой головы и ноющей боли в висках, — он неспешно позавтракал. Приготовил себе омлет с помидорами и сыром, заварил крепкий чёрный чай с мятой и лимоном, сел у окна и долго смотрел на утренний город. Люди спешили по своим делам, машины сновали по дорогам, где-то вдалеке лаяла собака. Обычная, ничем не примечательная жизнь, которая почему-то сегодня казалась ему почти прекрасной.
А потом он решил прогуляться в любимом парке.
Хан уехал к маме на выходные — собрал небольшую сумку, сунул туда сменную одежду, зарядку и любимую книгу, которую всё никак не мог дочитать, и укатил на первом же автобусе. Ликс в этот раз остался в общежитии один. Обычно они ездили вместе — к родителям Хана, к семье Феликса, иногда просто шатались по гостям, но сегодня что-то пошло не так.
С каждым отъездом потом возвращаться домой становилось всё больнее.
Феликс невыносимо скучал по родным — по маме, которая каждое утро готовила ему завтрак и целовала в макушку перед уходом; по сёстрам, с которыми можно было поссориться из-за пустяка и через пять минут уже смеяться над какой-то глупой шуткой; по отцу, чьё крепкое, надёжное плечо служило опорой в самые трудные моменты. И лишь тяга к учёбе служила ему утешением — та самая странная, почти болезненная любовь к знаниям, которая помогала забыть о тоске и двигаться дальше.
Было уже ближе к обеду, когда, переодевшись в удобные джинсы и мягкий свитер, он вышел из дома.
В парке царило безлюдье — будний день, почти все на работе, школьники ещё не вернулись с уроков, пенсионеры предпочитали сидеть дома или в поликлиниках. Только редкие мамы с колясками неторопливо прогуливались по аллеям, да несколько спортсменов в яркой форме совершали утреннюю пробежку. Хотя по ночам это место было невероятно популярно — молодёжь собиралась компаниями, играла на гитарах, пила дешёвое пиво и смотрела на звёзды.
Ликс неспешно брёл по знакомым с детства дорожкам, скользя взглядом по каждому дереву, каждому кусту, каждой скамейке. Он знал их все как свои пять пальцев — здесь он учился кататься на велосипеде, там впервые поцеловался с девчонкой из параллельного класса, здесь плакал, когда умерла его любимая собака. Парк был свидетелем всей его жизни — и его молчаливым, верным другом.
Прогулка заняла у него всего минут двадцать — парк был не таким уж большим, особенно если не останавливаться у каждой клумбы. Он уже начал ходить по второму кругу, когда почувствовал, как нарастает тягостное, почти физическое ощущение. Что-то давило на грудь, сжимало горло, мешало дышать. Тишина вокруг казалась оглушающей. Пустота — всепроникающей.
«Наверное, так и свихнуться можно, — подумал он, останавливаясь у старого дуба, под которым они с Ханом часто сидели летом. — Не думал, что одиночество будет таким невыносимым».
Ликс и вправду боялся оставаться один. Не просто не любил — боялся. С детства его окружали люди: родители, сёстры, одноклассники, друзья. Кто-то всегда был рядом. Кто-то всегда говорил, смеялся, спорил, жаловался на жизнь. И вот теперь, когда он остался в пустой комнате общежития, он понял, что не знает, что делать с собой.
Он всегда размышлял: «Но что делать в одиночестве? Разве можно извлечь из этого пользу? Чем заняться, когда вокруг ни души, когда не с кем перекинуться словом, когда никто не ждёт тебя дома?»
У него были знакомые — однокурсники, соседи, случайные приятели, — которые предпочитали шумным компаниям уединение. Они не раз уверяли его, что одиночество — это не страшно, а даже приятно. Можно разобраться в себе, наконец услышать собственные мысли, отдохнуть от всех, пожить в своё удовольствие, не подстраиваясь под чужой ритм.
Но Феликс был с этим не согласен.
Конечно, иногда каждому нужно побыть наедине с собой — чтобы подумать, чтобы перевести дыхание, чтобы просто помолчать. Но лишь ненадолго. Не навсегда. Каждый раз, слушая восторженные рассказы друзей о том, как здорово быть одному, он с содроганием чувствовал, как по телу бегут мурашки. Ему казалось, что они либо притворяются, либо просто не понимают, о чём говорят.
Те же чувства охватили его и сейчас: он дрожал — мелко, противно, не в силах остановиться, — боясь, что так и останется одиноким. Что все, кто ему дорог, однажды уйдут, и он будет стоять под этим дубом, смотреть на пустые аллеи и никого не ждать.
Ему захотелось поскорее вернуться домой.
Найти какое-нибудь занятие, отвлечься, выкинуть из головы эти тёмные, липкие мысли. Залезть в интернет. Посмотреть фильм. Позвонить маме. Сделать что угодно, лишь бы не чувствовать этой пустоты.
О встрече с продюсером он, разумеется, забыл.
Вернувшись вечером в общежитие, Ликс даже не заметил пропущенный звонок — телефон лежал в сумке, на беззвучном режиме, и ничем не выдавал своего присутствия. Он переоделся, поужинал остатками вчерашнего супа, полистал ленту соцсетей, посмотрел две серии какого-то бесконечного сериала и, не досмотрев третью, благополучно уснул. Прямо в одежде, на незаправленной постели, с телефоном в руке.
Спустя пару дней вернулся Хан.
Он ворвался в комнату с шумом и гамом, с огромным пакетом гостинцев от мамы и нескончаемым потоком рассказов о том, как прошли выходные. Кто женился, кто развёлся, у кого родился ребёнок, чья собака укусила почтальона. Феликс слушал, улыбался, кивал — и чувствовал, как тяжесть, давившая на грудь все эти дни, постепенно отпускает.
Рядом с другом Ликсу сразу стало легче.
Хан всегда умел его подбодрить — не нудными нотациями, не фальшивой бодростью, а простым, человеческим теплом. Умел успокоить, когда паника сжимала горло, и поддержать, когда руки опускались. Он был тем самым человеком, который никогда не говорил «всё будет хорошо», если сам в это не верил. Вместо этого он говорил: «Мы что-нибудь придумаем». И это работало лучше любых обещаний.
Выходные пролетели незаметно.
Они гуляли по городу, смотрели дурацкие комедии, заказывали пиццу с неправильной начинкой и спорили, кто будет мыть посуду. Иногда просто молчали — каждый о своём, но при этом чувствуя, что они не одни. И вот уже снова нужно было выходить на учёбу, готовиться к семинарам, писать конспекты, сдавать домашние задания. А как следует расслабиться, отдохнуть душой и телом так и не удалось.
— Знаешь, мне кажется, я как-то неправильно живу, чувак, — произнёс Хан однажды вечером.
Он удобно устроился на диване, раскинув руки в стороны и вытянув ноги на журнальный столик. Лениво потягивался, разминал затёкшие мышцы и смотрел в потолок с видом человека, который только что решил изменить свою жизнь.
— С чего вдруг такие мысли? — Феликс оторвался от учебника и поднял на друга вопросительный взгляд.
— Ты только посмотри на нас! — Хан привстал, обвёл рукой комнату — заваленный книгами стол, стопки тетрадей на полу, расписание на стене, доску с формулами. — Нам почти по девятнадцать, а мы сидим за книжками, как малые дети. Как зубрилы, у которых нет ничего, кроме учёбы.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
— Пока наши ровесники гуляют, влюбляются, ссорятся, мирятся, разбивают сердца и собирают осколки — в общем, живут лучшие годы своей жизни, — мы тут корпим над конспектами и думаем о том, как сдать сессию на отлично.
Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, с ноткой тоски в голосе:
— Я не жалуюсь, не подумай. Я понимаю, что учёба важна, что знания — это сила, что всё это нужно для будущего. Но иногда, Ликс... иногда мне хочется побывать на их месте. Хоть немного, хоть на один вечер, но почувствовать этот вкус — вкус взрослой жизни. Свободной, беспечной, без обязательств.
Феликс сначала ошарашенно смотрел на него, не веря своим ушам. Он открыл рот, закрыл его снова, потом опять открыл — и так несколько раз, пока наконец не нашёл подходящие слова.
— Я в таком шоке, — сказал он медленно, выделяя каждое слово, — что даже не могу подобрать подходящее матерное слово, чтобы выразить свои чувства. Какой, к чёрту, клуб? Какая «взрослая жизнь»? Ты когда это успел полюбить всё это? Месяц назад ты даже слышать не хотел о тусовках, а теперь...
— Феликс, ну не начинай, пожалуйста, — перебил его Хан, и в его голосе появились умоляющие нотки. — Я просто делюсь с тобой своими желаниями. Я не прошу тебя одобрять их или разделять. Я просто хочу сходить на тусовку.
Он подполз к краю дивана, сложил руки в молитвенном жесте и заглянул Феликсу прямо в глаза.
— Ну пожалуйста, давай сходим. Только сегодня, только сейчас! Я больше просить не буду, честное слово. Я отработаю. Я месяц буду мыть посуду. Я...
— Нет, — отрезал Ликс. — И это даже не обсуждается. Ты в своём уме? Мы даже не знаем, куда идти. У нас нет знакомых в клубах. Мы не знаем, как там всё устроено. Что за глупость, Хан!
— Феликс, — Хан сполз с дивана и встал на колени прямо перед другом. — Я что, должен на коленях тебя умолять? Я же так редко прошу. Так редко! Просто сходи со мной, ну пожалуйста. Я обещаю, тебе понравится. Я обещаю, что если тебе станет некомфортно — мы сразу же уйдём. Хоть через пять минут. Хоть через две.
Он сделал паузу, а потом добавил самым жалобным голосом, на который был способен:
— Ну пожалуйста, Ликси...
— Опа, «Ликси»! — Феликс выпрямился на стуле и сложил руки на груди. — Лет пять этого слова от тебя не слышал. А как в клуб захотелось — сразу «Ликси». Как по волшебству.
Он передразнил друга, изобразив молящее выражение лица, но в глазах уже танцевали смешинки.
— Мне просто интересно, — продолжил он уже серьёзнее, — с чего такая внезапная тяга к клубам? Ты же никогда не интересовался этой тусовкой. Неужто ради кого-то собрался? Признавайся, Хан Джисон, есть кто-то, о ком я не знаю?
— Ну да, конечно, — фыркнул Хан, вставая с колен и отряхивая штаны. — Делать мне больше нечего — бегать за кем-то в клубах. Просто хочется, и всё. Понимаешь — просто хочется. Иногда можно делать что-то без причины, просто потому что хочется.
Он взглянул на часы и вдруг подскочил на месте.
— Пойдём, мы опаздываем! — бросил он и рванул к выходу.
И как ни странно, он был уже полностью готов. Феликс только сейчас заметил, что его друг успел не только принять душ, но и нанести лёгкий макияж — тонкая стрелка на глазах, чуть тени, блеск для губ. Волосы были аккуратно уложены — небрежным, но таким продуманным беспорядком, который требовал не меньше получаса. А образ... образ было сложно не заметить.
Облегающие кожаные брюки, подчёркивающие стройную талию и длинные ноги. Белая водолазка с высоким горлом, которая выгодно выделяла атлетическую фигуру и делала его похожим то ли на рок-звезду, то ли на модель с обложки модного журнала. Феликс присвистнул.
— А я смотрю, ты уже во всеоружии, — сказал он, поднимаясь со стула. — Давно готовился?
— Не твоё дело, — буркнул Хан, но его уши предательски покраснели. — Давай, не тяни. Дай мне десять минут, я быстренько.
— Дай мне десять минут, — повторил Ликс, исчезая в ванной. — Переоденусь и выхожу.
— Ты лучший, самый лучший Ликси! — закричал Хан во всё горло, и его голос разнёсся по всей комнате, отражаясь от стен.
Он вприпрыжку, как маленький мальчик, который только что получил самый желанный подарок, вернулся на диван и уселся ждать друга, нетерпеливо болтая ногами.
До клуба было минут сорок пешком — через весь парк, мимо фонтана, через мост над железной дорогой, потом через жилой квартал и ещё немного вдоль набережной. Но чтобы не терять время — вечер был на исходе, а самое интересное в клубах начиналось ближе к полуночи, — они вызвали такси.
Машина приехала через пять минут. Водитель — молчаливый мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и усталыми глазами — только кивнул, когда они назвали адрес, и больше не проронил ни слова за всю дорогу.
Такси домчало их почти мгновенно — или так казалось из-за волнения, которое нарастало с каждой секундой.
— Слушай, — сказал Феликс, когда они вышли из машины и оказались перед высокими дверями клуба, из-за которых доносилась приглушённая, пульсирующая музыка. — Не трогай меня пока, ладно? Я не в духе. Я хочу побыть один, хотя бы первые полчаса. Ты заходи, а я пока тут постою, подышу воздухом, соберусь с мыслями.
— Феликс, — Хан посмотрел на него с тревогой. — Как я могу тебя оставить? Мы же вместе пришли. Не злись, пожалуйста, я же обещал — мы идём вместе в первый и последний раз.
Он взял друга за руку и сжал её.
— Ну пожалуйста, не оставайся один на улице. Зайдём вместе. Если тебе будет плохо — мы сразу уйдём. Я слово даю.
— Чтоб тебя, Джисон, — проворчал Ли, но в его голосе уже не было злости — только усталая, почти обречённая покорность.
И всё же он последовал за Ханом.
Внутри клуб, к удивлению Феликса, ему понравился.
С первого шага, с первого взгляда он понял, что это место создавали люди, которые знают, что делают. Всё — от дизайна до освещения, от расположения столиков до громкости музыки — было продумано до мельчайших деталей.
Интерьер не слишком отличался от других городских клубов — те же бархатные диваны, те же низкие столики, те же полупрозрачные шторы, скрывающие окна от любопытных глаз. Но для Ликса, который никогда раньше не был в подобных заведениях, это стало настоящим открытием.
Бордовые, тяжёлые шторы создавали приглушённое, почти интимное освещение, превращая зал в некое подобие будуара из старых французских фильмов. Красные лучи прожекторов — мягкие, не режущие глаза — скользили по залу, выхватывая то танцующую пару, то одинокую фигуру у стойки, то группу девушек, которые что-то оживлённо обсуждали, перекрикивая музыку. Светодиодные шары, свисавшие с потолка на тонких, почти невидимых нитях, мерцали в такт музыке, создавая иллюзию звёздного неба в помещении.
Молодёжь, забыв о проблемах, веселилась на танцполе. Кто-то танцевал парами, кто-то — в одиночку, кто-то — большими, шумными компаниями. Они смеялись, кричали что-то друг другу в уши, обнимались, целовались — и наслаждались вечером так, будто завтра наступит конец света.
Диджей — молодой парень в яркой рубашке и огромных наушниках — приветливо улыбался и кивал в такт своему плейлисту. С каждой композицией он усиливал атмосферу: то добавлял басов, то ускорял ритм, то, наоборот, замедлял, давая танцующим передохнуть.
Комфортно здесь было всем.
Кроме Феликса.
С недовольным видом — брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, руки скрещены на груди — он сидел у барной стойки на высоком табурете и допивал уже четвёртый бокал алкогольного коктейля. Это был его первый опыт — он никогда не позволял себе подобного, всегда держал голову ясной, всегда контролировал каждое своё действие. Но сегодня он решил сделать исключение. Сегодня он хотел забыться.
Он мысленно назвал алкоголь «вкусным ядом» — и, кажется, не ошибся. Каждый глоток обжигал горло, разливался теплом по телу, заставлял мысли становиться мягкими и нечёткими. Голова слегка кружилась, но это было даже приятно.
— Ты собираешься просидеть тут весь вечер? — крикнул Хан, перекрывая музыку.
Он стоял рядом, тяжело дыша после танцев, и смотрел на друга с укоризной.
— А что? — Феликс даже не повернул голову. — Мне и здесь неплохо. Здесь тихо. Здесь никто не мешает. Отстань, Хан. Иди танцуй, раз пришёл.
— Твою дивизию, Феликс! — Хан повысил голос, и в нём послышалась обида. — Ну не злись, пожалуйста! Я же хотел как лучше! Я хотел, чтобы мы отдохнули, повеселились, забыли про учёбу и работу.
Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, почти жалобно:
— Скажи, что ты не сердишься. Скажи, что всё нормально.
Ликс несколько минут сидел неподвижно, не издавая ни звука. Он смотрел на свой пустой бокал, на остатки льда, на кусочек лайма, прилипший ко дну. Потом перевёл взгляд на танцпол — на мельтешащие тела, на смеющиеся лица, на чью-то девушку в ярко-красном платье, которая кружилась в центре зала, раскинув руки, как птица.
Он почувствовал, как Хан медленно, разочарованно отворачивается, и что-то щёлкнуло у него внутри.
Резко, почти импульсивно он обернулся и схватил друга за локоть — крепко, так, чтобы тот не мог уйти.
— Куда собрался? — спросил он, и в его голосе не было злости — только усталость и какая-то странная, незнакомая нежность. — Мы же не договорили.
Он отпустил локоть, вздохнул и продолжил:
— Ладно, Хан. Я не злюсь. Честно. Злиться на тебя — всё равно что злиться на солнце за то, что оно светит. Бесполезно и глупо.
Он помолчал секунду, собираясь с мыслями, и добавил тише:
— Честно говоря, я даже благодарен тебе. Сегодня я впервые за долгое время перестал думать о всякой ерунде. О той ночи. О том мужчине. О его голосе. Я просто сижу здесь, пью дурацкие коктейли, смотрю на людей — и мне не больно. Спасибо тебе, Хан. Правда.
— Это тебе спасибо, — прошептал Джисон, и на его лице расцвела такая широкая, такая искренняя улыбка, что у Феликса защипало в глазах.
Хан, расталкивая окружающих, бросился обнимать Ликса. Кто-то возмущённо охнул, кто-то посторонился, кто-то просто засмеялся, глядя на эту сцену. Феликс ответил на объятия — неуклюже, неловко, но искренне. Потом быстро отпустил, потому что почувствовал на себе чей-то взгляд.
Пристальный. Тяжёлый. Нездешний.
Он обернулся и увидел того самого парня, с которым они встретились у входа. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой и хищной, опасной грацией в каждом движении. Хан расписывал его как «накачанного очаровашку Чанбина» — самого заботливого, самого ласкового, самого надёжного мужчину на свете. Того, кто никогда не бросит в беде, кто всегда придёт на помощь, кто готов горы свернуть ради тех, кого любит.
Но Феликсу он с первой секунды не понравился.
Сам не понимая почему, Ликс чувствовал к нему глухую, иррациональную неприязнь. Что-то в его взгляде — слишком изучающем, слишком проницательном — вызывало у него желание отвести глаза и уйти. Что-то в его улыбке — слишком сладкой, слишком правильной — казалось фальшивым, как дешёвый фантик на дорогой конфете.
Вслух он об этом не говорил, не желая вмешиваться в личную жизнь лучшего друга. Но про себя отметил: с этим человеком что-то не так.
— Ладно, иди к своему «котику», — сказал он, кивая в сторону Чанбина. — Он явно скучает без тебя. Стоит там, смотрит на нас волком. А я допью и, может быть, тоже выйду на танцпол. Посмотрим, на что я способен.
— Хорошо, — кивнул Хан, уже делая шаг в сторону своего парня. — Только смотри, не увлекайся с алкоголем. Мы скоро уходим, договорились? Через час, максимум два. Не хочу, чтобы ты потом мучился похмельем.
— Договорились, — Ликс поднял пустой бокал в знак согласия. — Иди уже.
---
Феликс сидел у барной стойки и смотрел на танцующих.
Он заказал ещё один коктейль — пятый по счёту, хотя считать он давно перестал, — и потягивал его медленно, маленькими глотками, наслаждаясь вкусом и тем приятным, разливающимся по телу теплом.
Почему-то ему начало нравиться происходящее.
Не столько алкоголь — хотя и он играл свою роль, притупляя тревогу и разгоняя мрачные мысли, — сколько сама атмосфера. Этот особенный, ни на что не похожий мир, где все проблемы оставались за дверью. Люди, которые танцевали так, будто никто на них не смотрит. Музыка, которая билась в такт сердцу. Эти особенные, такие разные движения — от неловких, почти детских, до откровенных, почти неприличных.
Его это зацепило.
Он наблюдал за танцующими, изучал их пластику, пытался понять, что движет ими, как им удаётся быть такими свободными, раскованными, счастливыми. Он пытался уловить ту самую невидимую нить, которая соединяет тело и музыку.
Когда бокал опустел, он поставил его на стойку, расплатился и, на слегка подгулявшую голову, поднялся со стула.
Сначала закружилась голова — мир накренился, пол ушёл из-под ног. Феликс пошатнулся, ухватился за край стойки, подождал несколько секунд, пока dizziness пройдёт. А потом, чувствуя, как внутри нарастает странное, почти пугающее спокойствие, уверенно направился к центру танцпола, где было просторнее и где никто не мешал.
Он вышел в самую середину — туда, где лучи прожекторов пересекались, создавая причудливые, меняющиеся узоры на полу, — и закрыл глаза.
Музыка обрушилась на него со всех сторон.
Глубокая, низкая басовая линия вибрировала где-то в груди, заставляя сердце биться в её ритме. Мелодия — простая, почти примитивная, но такая цепляющая — вплеталась в сознание, вытесняя все мысли, все страхи, все воспоминания.
Феликс поднял руки, положил их на затылок и начал двигаться.
Сначала неуверенно — словно прислушивался к себе, проверял, что он может, куда его ведёт тело. Но постепенно, с каждым тактом, с каждым движением, пьяная смелость брала верх над сомнениями.
Он расслабил плечи, отпустил контроль — и понеслось.
Теперь в его движениях была раскованность, почти отчаянная грация. Он делал то, чего никогда не делал раньше — откровенные, чувственные па, которые заставили нескольких девушек вокруг замереть с открытыми ртами. Плавные круговые движения бёдрами, мягкие волны телом, взмахи руками — всё это выглядело так, будто он занимался танцами всю жизнь.
Ликс танцевал с закрытыми глазами — он не видел ни замерших девушек, ни парней, которые с завистью и восхищением рассматривали его, ни Хана, который в полном шоке наблюдал за другом издалека. Он чувствовал только музыку. Только ритм. Только себя.
Ему было всё равно, кто на него смотрит. Он танцевал для себя — чтобы проверить свои возможности, чтобы понять, на что он способен, когда никто не ограничивает его рамками и правилами.
И оказалось, что получается у него неплохо.
Бёдра плавно раскачивались в такт, создавая завораживающий, почти гипнотический рисунок. Руки скользили вниз по телу — от плеч к груди, от груди к талии, от талии к коленям. Он наклонился — низко, почти до самого пола, — провёл руками по голеням, выпрямился и повторил движение снова, добавляя в него что-то новое, что-то своё.
Это вышло настолько эффектно, что все вокруг действительно смотрели только на него. На парня, который пытался танцем избавиться от гнетущих мыслей. На парня, который впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему свободным.
---
Феликс продолжал танцевать и сначала не заметил, как к нему присоединился незнакомец.
Он почувствовал чужое присутствие — где-то на грани восприятия, сначала как лёгкое дуновение воздуха, потом как чей-то взгляд, направленный в его сторону. А потом — руку на своей талии.
Тёплую. Уверенную. Чужую.
Он вздрогнул, открыл глаза — и не успел увидеть ничего, потому что незнакомец мягко, но настойчиво прикрыл их ладонью. Пальцы были длинными, сильными, с чуть шершавой кожей — не пальцы танцора, не пальцы музыканта. Пальцы того, кто много работал руками.
Прикосновение было нежным — удивительно нежным для такой сильной руки, — и Феликс, сам не зная почему, послушался. Он не сбросил чужую ладонь, не попытался оттолкнуть незнакомца. Он просто снова закрыл глаза — теперь уже по своей воле — и позволил себе раствориться в ощущениях.
Незнакомец стоял сзади — близко, очень близко, почти вплотную — и его горячее дыхание касалось шеи, заставляя мурашки бежать по всему телу. Он двигался в унисон с Феликсом, повторял его ритм, подстраивался под каждое движение, будто они танцевали вместе годами.
Руки незнакомца — теперь уже обе — легли на талию Феликса, сжали её сильнее, притягивая ближе. Ликс почувствовал спиной чужую грудь — широкую, мускулистую, твёрдую, как камень. Пальцы незнакомца слегка массировали его бока — сквозь ткань футболки, сначала едва ощутимо, потом увереннее.
По грубости пальцев, по ширине ладоней, по силе прикосновений Феликс понял, что это мужчина. Сильный мужчина. Опасный мужчина. Но в то же время это были самые нежные руки, которых он когда-либо касался. Руки, которые сжимали, но не причиняли боли. Руки, которые притягивали, но не подавляли.
От одного их прикосновения перехватывало дыхание.
И в памяти всплывало что-то давно забытое — что-то, что было спрятано так глубоко, что он не мог разобрать ни образов, ни лиц. Только ощущения. Только этот жар, идущий от чужих ладоней. Только это странное, необъяснимое чувство — будто всё это уже было.
— К-кто вы? — прошептал Ликс, и его голос дрожал.
Он надеялся, что незнакомец заговорит. Что ответит, назовёт имя, объяснит, почему он здесь, почему прикасается к нему так, будто имеет на это право. Но вместо ответа к его губам снова приложили палец — то же самое движение, та же нежность, — приказывая молчать.
Незнакомец притянул его ещё ближе — их тела соприкоснулись полностью, от плеч до колен, — и Ликс почувствовал, как по его шее скользнуло тёплое, влажное дыхание. Кто-то дышал так близко — так интимно, так запретно, — что у него закружилась голова.
Он дрожал.
Дрожал от каждого прикосновения, от каждого дуновения, от каждого, даже самого лёгкого, движения чужих рук. И, к своему стыду, даже не пытался сопротивляться. Не пытался оттолкнуть незнакомца. Не пытался вырваться из его объятий.
Он только дышал — часто, прерывисто, шумно, — пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Оно билось где-то в горле, отдаваясь в ушах глухими, болезненными ударами.
Такого с ним ещё не бывало.
Чтобы простые ласки — всего лишь прикосновения к талии, к спине, к шее — заставляли забыть собственное имя. Чтобы чьи-то руки могли вызвать такую бурю эмоций — от страха до восторга, от стыда до желания.
Руки незнакомца скользнули под футболку.
Пальцы коснулись голой кожи — и от этого прикосновения по телу Феликса пробежали мурашки, такие сильные, что он выгнулся дугой. Незнакомец не позволял себе лишнего — он лишь едва ощутимо касался кожи, водил кончиками пальцев по животу, по бокам, по пояснице, — и когда из груди Феликса вырвался тяжёлый, почти болезненный вздох, тот понял, что это неправильно.
Неправильно, потому что он позволял трогать себя незнакомцу.
Неправильно, потому что ему это нравилось.
Неправильно, потому что он хотел большего — хотел утонуть в этих руках, прижаться сильнее, почувствовать каждое движение острее, ярче, глубже.
Ликс попытался оттолкнуть его — в последней, отчаянной попытке сохранить остатки самообладания.
Но ноги не слушались.
Они будто вросли в пол, стали тяжёлыми, ватными, чужими. Он не мог сделать ни шагу, не мог даже пошевелиться. Его тело больше не принадлежало ему — оно принадлежало музыке, ритму, незнакомцу, который держал его в своих объятиях.
Он прижался спиной к мускулистой груди — и окончательно убедился, что это мужчина. Сильный мужчина. Опасный мужчина. Тот, от которого следовало бежать без оглядки.
Но Феликс не бежал.
Стыд охватил его с новой силой — горячая, обжигающая волна поднялась откуда-то из груди и ударила в лицо. Ему стало стыдно за то, что он не сопротивляется. Стыдно за то, что ему нравится. Стыдно за то, что он хочет, чтобы это продолжалось.
Он снова попытался отстраниться — но безуспешно. Незнакомец держал его крепко, но не больно. Так, что уйти было невозможно, но и оставаться — невыносимо.
— Кто же ты? — едва выдохнул Ликс, замирая, когда незнакомец бережно взял его руку.
Медленно, почти благоговейно, он поднёс её к своим губам. Феликс почувствовал, как чужие губы коснулись его пальцев — сначала мизинца, потом безымянного, потом среднего. Каждое прикосновение было отдельным, осознанным, наполненным каким-то странным, нечеловеческим смыслом.
От этого поцелуя — такого невинного и такого порочного одновременно — он окончательно потерял голову.
Он стоял как вкопанный, не в силах вымолвить ни слова. Не в силах пошевелиться. Не в силах думать. Только чувствовать. Только ощущать. Только тонуть в этом бесконечном, сладком, запретном наслаждении.
Когда ноги подкосились — и он почувствовал, что вот-вот упадёт, — сильные руки тут же подхватили его. Удержали. Прижали к себе.
Феликс не видел его лица — только чувствовал. Крепкие руки, широкую грудь, ровное, спокойное дыхание. Голова шла кругом, тело онемело, и ему захотелось просто рухнуть — прямо здесь, в эти крепкие, надёжные объятия.
В этих руках он чувствовал себя в безопасности.
Впервые за долгое время — по-настоящему, полностью, безоговорочно. Здесь не было страха, не было тревоги, не было воспоминаний о той страшной ночи. Было только тепло. Только покой. Только он и тот, кто держал его так, будто боялся потерять.
Он не хотел, чтобы его отпускали.
Никогда.
Всё перевернулось с ног на голову, когда он почувствовал, что губы незнакомца приблизились к его уху. Горячее дыхание коснулось кожи — и Феликс замер, ожидая. Сердце билось где-то в горле. В ушах шумело. Мир сузился до одной точки — до того места, где чужие губы почти касались его уха.
На секунду воцарилась тишина.
А потом он услышал шёпот — тихий, низкий, бархатный, от которого по спине пробежал холодок, смешанный с жаром:
— Мне нравится, когда ты такой послушный.
Феликс узнал этот голос.
Узнал мгновенно — будто ждал этого всё время. Будто знал, что рано или поздно услышит его снова. Будто сама судьба свела их в этом клубе, под эту музыку, при этих людях.
Это был голос того мужчины.
Того, который похитил его две недели назад. Того, который сжимал его так больно, что на теле остались синяки. Того, который смотрел на него всю ночь — не отрываясь, не мигая. Того, который сказал: «Ты свободен, Феликс. Пока что свободен».
Он не видел его лица — но голос не мог забыть.
И этот голос, который когда-то внушал ему только страх и ненависть, сейчас звучал иначе. В нём была нежность. И тепло. И что-то ещё — то, чего Феликс боялся назвать даже в мыслях.
— Ты, — прошептал он, и в его голосе смешались ужас, узнавание и что-то странное, почти щемящее. — Это ты.
— Я, — ответил незнакомец, и в его шёпоте слышалась улыбка. — Сладкий мой... я так долго тебя искал.
Феликс хотел спросить — зачем, почему, что ему нужно, чего он хочет. Хотел вырваться, убежать, спрятаться. Но вместо этого он закрыл глаза — и прижался к нему ещё сильнее, чувствуя, как чужие руки обвивают его талию, притягивая ближе.
Музыка гремела. Люди танцевали. Мир вращался вокруг.
А Феликс стоял в объятиях того, кого боялся больше всего на свете, — и не хотел, чтобы это заканчивалось.