Ты крепко связан в моих цепях

После той странной и пугающей ночи прошло уже две недели.

Две недели — срок достаточный, чтобы зажили синяки, чтобы улеглась первая паника, чтобы ночные кошмары перестали приходить каждую ночь. Но Феликс до сих пор вспоминал. Каждую деталь, каждое прикосновение, каждый взгляд. Вспоминал руки, что сжимали его так больно, что, казалось, кости вот-вот треснут. Вспоминал глаза, готовые разорвать его в клочья — в них было столько ярости, столько ненависти, столько чего-то ещё, чего Ликс не мог понять и не хотел знать.

Но больше всего он вспоминал голос.

Тот самый голос, который стал для Ликса самой опасной слабостью. Его уязвимым местом. Ахиллесовой пятой, о которую разбивались все его попытки забыть, вычеркнуть, стереть из памяти этого проклятого незнакомца.

Голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой — таким, от которого мурашки бежали по коже, даже когда он говорил обычные, ничего не значащие слова. А когда он шептал — тихо, почти нежно, так, что дыхание касалось уха — Феликс чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Что-то тёплое, опасное, совершенно неуместное в контексте похищения и угроз.

Он ненавидел того мужчину.

Ненавидел всем сердцем, каждой клеткой своего тела, каждой мыслью. Желал, чтобы тот исчез — навсегда, без следа, без единого намёка на то, что когда-то существовал. И с ужасом думал о его обещании отомстить.

«Виновный поплатится», — звучало в ушах снова и снова.

Но что значит «виновный»? Кто виновный? И за что?

Феликс перебирал в памяти все свои знакомства, все конфликты, все возможные причины, по которым кто-то мог затаить на него такую глубокую, такую древнюю обиду. Ничего. Пустота. Он никогда никому не желал зла, никогда не причинял боли намеренно, никогда не вставал на пути у тех, кто мог бы захотеть его уничтожить.

Оставалось одно: этот человек ошибся. Принял его за кого-то другого. И когда поймёт свою ошибку — отстанет.

Но Феликс не был в этом уверен.

И ещё одна деталь не давала ему покоя: что забыла в этой истории его мама? Та самая женщина, что и мухи не обидит. Та, которая никогда не повышала голос на детей, никогда не жаловалась на судьбу, никогда не позволяла себе слабости.

У неё и вправду был непростой характер.

Сколько Феликс ни пытался вспомнить, когда мама в последний раз жаловалась на жизнь или даже на здоровье — не мог. Совсем не мог. Она всегда держалась молодцом, улыбалась, шутила, находила повод для радости даже в самые тёмные дни. И делала это исключительно ради своих детей. Ради того, чтобы они выросли счастливыми, не зная тех трудностей, через которые прошла она сама.

Спросить её о связи с тем мужчиной Феликс так и не решился.

Он боялся. Боялся, что она сочтёт его сумасшедшим, несущим бред. Боялся, что его слова откроют какую-то старую рану, которую она так старательно прятала. Боялся, что правда окажется слишком страшной, чтобы её можно было принять.

Поэтому он оставил всё как есть.

А тот проклятый незнакомец с тех пор больше не появлялся.

— Ладно тебе, Ликс, пожалуйста, не думай об этом.

Голос Хана, раздавшийся справа, вырвал Феликса из тяжёлых размышлений. Они сидели на скамейке в студенческом парке — обычное место, обычное время, обычная рутина. Но для Феликса ничего не было обычным с той ночи.

— Мне больно видеть тебя таким, — продолжил Хан, и в его голосе слышалась искренняя, глубокая тревога. — Этот тип, наверное, просто ненормальный. Какой-то псих, который ради забавы прикалывается. Или принял тебя за другого. Или... да мало ли причин! Главное, что ты жив, здоров, и он больше не появлялся.

— Я бы с радостью не думал, — устало ответил Феликс, откидываясь на спинку скамьи и закрывая глаза. Солнце светило прямо в лицо, но он не чувствовал его тепла. — Но он, как назло, не выходит из головы.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил тише, почти шёпотом:

— Не могу забыть его лицо. Его глаза. Его голос. Интонации, паузы, даже то, как он дышал. До сих пор мурашки от этого голоса.

— Что за бред ты несёшь, Феликс? — Хан повернулся к нему всем телом и уставился с таким выражением, будто друг только что признался в убийстве. — Ты всё твердишь про его голос с той самой ночи. Я такого, пожалуй, даже в кино не видел.

Он встал, прошёлся туда-сюда перед скамейкой, взъерошил волосы и продолжил, уже громче:

— Я бы ещё понял, если бы он пел! Если бы он как-то демонстрировал вокальные данные, играл на гитаре, читал стихи — не знаю! Но нет же, блин, он просто разговаривал с тобой. Обычно разговаривал — говорил, и всё! А ты будто влюбился в чей-то голос, как героиня дешёвой мелодрамы.

Он остановился, посмотрел на Феликса и закончил с надрывом:

— Господи, я сейчас с ума сойду.

— Не начинай, Хан. — Феликс открыл глаза и посмотрел на друга с усталой, почти виноватой улыбкой. — Я не влюбился. С чего ты взял? Он мне противен. Он меня похитил, угрожал, сжимал так, что на теле остались синяки. Я хочу его придушить собственными руками. Свалился с луны и не даёт спокойно жить.

Он сжал кулаки, и его голос зазвенел сталью:

— Я просто хочу, чтобы он навсегда исчез из моей жизни. Навсегда. Без следа. Без единого напоминания о том, что он вообще существует.

— Ну, это время покажет, — Хан снова сел на скамейку, тяжело вздохнул и положил руку на плечо друга. — Время — лучший лекарь, сам знаешь. А что касается меня — я бы ему морду набил, засранцу. Не могу больше видеть тебя таким. Подавленным, потерянным, испуганным.

Он сжал плечо Феликса и добавил тише:

— Ты мой друг. Я тебя таким не привык видеть.

— А знаешь, — Феликс вдруг оживился, словно вспомнил что-то важное, — лучше не думай об этом засранце. Скажи-ка лучше, как сам? Когда ты в последний раз рассказывал мне что-то о себе?

Он повернулся к Хану, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.

— Я только и делаю, что ною и жалуюсь. Только и делаю, что вспоминаю ту ночь. А ты — ты и слова лишнего не скажешь. Мне уже стыдно перед тобой, честное слово. Какой из меня друг, если я только беру, но ничего не даю взамен?

— Сейчас как дам по твоей одноклеточной голове! — Хан легонько стукнул его по затылку, но в голосе его не было злости — только теплота и лёгкое раздражение. — Разве ты можешь мне надоесть? Ты, блин, серьёзно?

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже серьёзнее:

— Вы с Мином — единственные, кого я хочу защищать от этого злого мира. Мои самые близкие, самые родные друзья. И слушать вас, поддерживать, помогать, быть рядом — мне куда приятнее, чем говорить о себе.

— Но... — начал было Феликс.

— Никаких «но»! — перебил Хан. — У меня, если честно, и рассказывать-то не о чем. Ничего особенного не происходит: я не влюблён, за мной никто не бегает, и нет никого, кто зацепил бы меня так, как Сынмин, который до сих пор плачет, едва вспомнив о том парне.

— Ой, какие мы важные! — Феликс вдруг улыбнулся — впервые за день, искренне, по-настоящему. В его глазах загорелся озорной огонёк. — Никого нет, говоришь?

Он схватил друга за плечи, резким, ловким движением запрыгнул ему на спину и, обхватив ногами за талию, прошептал прямо в ухо:

— Тогда почему же от одного взгляда нашего профессора физики у тебя трясутся колени и дрожат руки? А? Я видел, как ты смотришь на него на лекциях. Ты думаешь, я слепой?

— Да пошёл ты, Ли! — крикнул Хан, но не сбросил друга — наоборот, крепче придержал его за ноги и рванул с места.

Он побежал по дорожке парка — быстро, почти бешено, смеясь и крича что-то неразборчивое. Ликс рассмеялся в ответ, прижался щекой к его плечу и обнял ещё сильнее.

Так они и добрались до общежития — смеясь, отпуская дурацкие шутки друг про друга, гоняясь по коридорам и распугивая сонных соседей. Впервые за две недели Феликс чувствовал себя почти нормально. Почти счастливым.

— А ты, оказывается, тяжелее, чем кажешься, Ликс, — выдохнул Хан, когда они наконец остановились у двери в комнату. Он опёрся руками о колени, тяжело дыша. — Или на тебя так повлияла ночь с тем парнем... мужичком?

— Знаешь что? — Ликс спрыгнул со спины друга, повернулся к нему и ткнул пальцем в грудь. — Пошёл ты, придурочный!

Он хотел добавить что-то ещё, но слова застряли в горле. Он помолчал секунду, а потом переспросил:

— И вообще, почему «парень-мужичок»? Что это за странное слово?

Хан выпрямился, посмотрел на друга с недоумением, и на его лице расплылась медленная, понимающая улыбка.

— Если здесь и есть придурок, то только ты, — сказал он, качая головой. — Я тут про ту ночь намекаю, пытаюсь пошутить, разрядить обстановку. А тебя интересуют лишь слова. Я так сказал, потому что не знаю, сколько ему лет и как он выглядит. Вдруг он младше тебя, а просто кажется старше из-за голоса или поведения? Вдруг ему двадцать? Или двадцать пять? Или все тридцать? Я не знаю. Никто не знает, кроме тебя.

— Да нет, Хан, не думай такого плохого, — Феликс опустил взгляд, и его голос стал тише, почти беззвучным. — Между нами ничего не было. Ничего такого, о чём ты мог подумать.

Он поднял голову и посмотрел другу прямо в глаза.

— Он был таким странным... Я до сих пор не могу понять, что ему нужно. Он не приставал ко мне, не угрожал физически — только словами. Он просто смотрел на меня всю ночь. Всю ночь, Хан. Просто смотрел — не проронив ни слова. Я просыпался несколько раз, и каждый раз его глаза были открыты. Он не спал. Он просто сидел в кресле и смотрел.

Феликс сглотнул — в горле пересохло.

— А утром, перед тем как отпустить, он сказал лишь пару фраз: «Ты свободен, Феликс. Пока что свободен». И всё.

Хан слушал, не перебивая. Его глаза округлились, брови поползли вверх, а на лице расплылась понимающая улыбка — медленная, почти зловещая.

— Вот теперь я всё понял, — сказал он тихо.

Феликс нахмурился.

— Что именно?

— Почему раньше не рассказал мне концовку? Всё это время ты говорил о той ночи, но умалчивал главное. — Хан подошёл ближе и положил руки на плечи друга. — Теперь я смело заявлю: это точно не последняя встреча. Он ещё заявит о себе. Такие, как он, не исчезают просто так. Они возвращаются. В самый неожиданный момент. В самый неподходящий час.

— Ты меня пугаешь, — признался Феликс.

— А ты не бойся, — Хан сжал его плечи и посмотрел прямо в глаза. — Не переживай, Феликс. Что бы ни случилось, я буду рядом. И мы справимся.

Он отступил на шаг, потянулся и зевнул.

— А сейчас пойдём спать. Завтра трудный день — две подработки подряд, ты же помнишь. И знаешь... чем больше будешь думать об этом, тем сильнее запутаешься. Забей. Хотя бы на сегодня.

Ликс молча кивнул, толкнул дверь в комнату и тихо последовал за другом.

На следующий день, как и предсказывал Хан, график был предельно загружен.

Пока большинство однокурсников, вероятно, отдыхали или гуляли до утра, наслаждаясь бурной студенческой жизнью — ходили по клубам, знакомились, влюблялись, ссорились и мирились, — для Феликса и Хана будни состояли из учёбы и работы. И учёбы, и работы. И снова работы.

Они привыкли.

Привыкли выживать в этом мире без посторонней помощи. Не рассчитывать на родителей, на богатых родственников, на случайное везение. Они сами строили своё будущее — кирпичик за кирпичиком, день за днём, подработка за подработкой. Они не гнались за экстримом, не искали острых ощущений, не жили одним днём. Их приоритетами были прилежная учёба, стабильный доход и то далёкое, смутное светлое будущее, которое они упорно строили своими руками.

Сейчас они заканчивали вторую смену в небольшом цветочном магазине с забавным названием «Malo».

— С испанского переводится как «плохой», — объясняла им хозяйка в первый день. — Плохой путь. Или дурной путь. Но это не про вас, не пугайтесь. Это я так свою молодость называю.

Хозяйка, большая поклонница испанского языка и культуры, совместила любовь к цветам с любовью к Испании. Она мечтала когда-нибудь туда поехать — увидеть музей Прадо, где хранятся полотна Гойи и Веласкеса; уникальный остров Ибица, который слышал каждый, но не каждый видел; парк Гуэль с его причудливыми зданиями в стиле Гауди; и, конечно, попробовать настоящую паэлью в аутентичном ресторане, где её готовят по старинному рецепту.

Её небольшой бизнес приносил стабильный доход — достаточный для того, чтобы содержать семью, платить аренду и даже откладывать на путешествие мечты. При желании она могла бы нанять больше персонала, расширить ассортимент, открыть второй магазин. Но ей хватало двоих — двух друзей-мечтателей, которые работали так, будто это их собственное дело.

Сама хозяйка теперь работала в основном из дома. Она забирала крупные заказы на составление шикарных букетов — свадебных, корпоративных, праздничных — и творила там, в своей маленькой мастерской, настоящие чудеса. Так было комфортнее и приятнее: не нужно было никуда спешить, не нужно было контролировать каждого клиента, можно было сосредоточиться на творчестве.

Работа с цветами доставляла Феликсу огромное удовольствие.

Он не чувствовал усталости, даже когда приходилось поднимать тяжёлые горшки или мыть полы после особенно бурного дня. Запахи — нежные, тонкие, разнообразные — успокаивали его, возвращали душевное равновесие, помогали забыть о проблемах. Он мог часами возиться с одним букетом, перебирая цветы, подбирая оттенки, находя идеальную комбинацию.

В отличие от Хана, который страдал жуткой аллергией.

Аллергией на тюльпаны — на их сладковато-пряный, душащий запах. Аллергией на лилии — на их тяжёлую, почти интоксицирующую пыльцу. Аллергией на хризантемы, на пионы, на герберы — на десятки других растений, названия которых он не мог запомнить.

Единственные цветы, которые он переносил, были розы.

Странно, но с детства именно на розы аллергия проявлялась слабее всего. Немного чесались глаза, немного закладывало нос — но это было несравнимо с тем, что творилось, когда рядом оказывались любые другие цветы. Хан принимал прописанные врачом лекарства — специальный антигистаминный препарат, который помогал держать симптомы под контролем. Но у лекарства был побочный эффект: оно вызывало постоянную слабость. Тяжесть в ногах, сонливость, апатию.

Каждые полчаса Хан выходил на улицу — вдохнуть свежего воздуха, проветрить голову, дать отдохнуть лёгким. Он стоял у двери, закрывал глаза, вдыхал полной грудью — и чувствовал, как слабость постепенно отступает.

Ликс не раз просил его бросить эту работу.

— Ты себя убиваешь, — говорил он. — Ради чего? Ради денег? Ради опыта? Ради меня? Есть сотни других мест, где можно работать, не задыхаясь каждые полчаса.

Но Хан упрямо стоял на своём.

— Мне нравится, — отвечал он с лёгкой, почти виноватой улыбкой. — Нравится возиться с цветами. Нравится видеть, как люди улыбаются, когда забирают букеты. Нравится чувствовать себя полезным. И потом, ты же здесь. Если я уйду, тебе будет скучно одному.

Феликс вздыхал, качал головой — но не спорил. Он знал своего друга. Если Хан что-то решил, переубедить его было невозможно.

После магазина друзья отправлялись в кафе, где работы было куда больше.

«Jasmine» — уютное заведение на первом этаже старого кирпичного дома, с низкими потолками, мягкими диванами и неизменным запахом свежесваренного кофе, который витал в воздухе с утра до ночи. Здесь Хан чувствовал себя в своей стихии.

Он сразу занимал место за барной стойкой — широкой, блестящей, уставленной бутылками с разноцветными сиропами и чашками всех форм и размеров. Он обожал создавать коктейли — и алкогольные, и безалкогольные, — смузи, кофейные напитки. Каждый раз он старался удивить клиентов — необычными сочетаниями, неожиданной подачей, маленькими трюками, которые превращали обычный заказ в маленькое представление.

Он жонглировал шейкерами, переворачивал стаканы в воздухе, рисовал на пенке капучино замысловатые узоры. И всё это — с игривой, чуть насмешливой улыбкой, которая заставляла клиентов задерживаться у стойки дольше, чем требовалось.

В его смены народу всегда было больше. Люди ценили его мастерство. Кто-то специально приходил в это кафе, зная, что сегодня работает тот самый весёлый бармен с золотыми руками. Кто-то заказывал напитки, которые не пил, — только ради того, чтобы посмотреть, как он их готовит.

— Хан, ты сегодня как-то слишком бодр, — Ликс подошёл к барной стойке и облокотился на неё, наблюдая, как друг сноровисто смешивает что-то ярко-оранжевое в высоком стакане. — Не скажешь, что полдня провёл среди цветов и каждые полчаса выходил на свежий воздух, потому что не мог дышать.

— Не знаю, — Хан пожал плечами, не отрываясь от дела. — Сам в шоке, если честно. Обычно к этому времени я уже еле стою на ногах, глаза слипаются, руки не слушаются. А сегодня... не знаю. Сегодня, кажется, просто повезло.

— Или ты кого-то ждёшь? — поддел его Ликс. — Какую-нибудь прекрасную незнакомку, ради которой не жалко и умереть? Или профессора физики?

— Закрой рот, — беззлобно огрызнулся Хан, но его уши чуть заметно покраснели.

— Простите, можно вас? — раздался голос женщины — вежливый, но настойчивый.

Ликс быстро обернулся. У входа стояла женщина средних лет, элегантно одетая, с аккуратной стрижкой и дорогой сумкой через плечо. Она смотрела прямо на него — с лёгкой, изучающей улыбкой.

Феликс быстрым шагом направился к ней, вежливо улыбнулся и слегка поклонился в знак извинения. Он чувствовал, как к щекам приливает краска — он задумался, отвлёкся на разговор с Ханом и заставил клиента ждать. Непростительная ошибка.

— Приношу свои извинения, я заставил вас ждать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. — Вы готовы сделать заказ? Я весь внимание.

— Всё в порядке, молодой человек, — женщина махнула рукой, показывая, что не обижена. — Да, я хотела сделать заказ и кое о чём спросить, но, пожалуй, сначала мне стоит обсудить это с мужем.

Она обернулась — за её спиной действительно стоял мужчина в строгом костюме, с короткой стрижкой и серьёзным, почти суровым лицом. Он кивнул женщине, та кивнула в ответ.

— Извините за бестактность, — продолжила женщина. — Мы не хотели вас отвлекать. Можно мне куриный шашлык и пасту болоньезе? А напиток — холодный апельсиновый сок, пожалуйста.

— Конечно. — Ликс записал заказ, сделал пометку на планшете. — Ваш заказ будет готов минут через десять. Приятного ожидания.

Он снова вежливо улыбнулся и отошёл, не подав вида, что слова женщины вызвали у него лёгкий шок и беспокойство.

«Кое о чём спросить? Что значит — кое о чём? О чём можно спрашивать у официанта в кафе?»

Стало даже немного страшновато. В голову лезли самые разные варианты — от нелепых до откровенно пугающих. Но из-за насыщенного дня — заказы, посетители, бесконечная беготня между столиками — он быстро забыл об этом. Выкинул из головы, как ненужный мусор.

К концу смены они устало убирались.

Хан наводил порядок за барной стойкой — протирал столешницы, мыл шейкеры и стаканы, расставлял бутылки по местам. Джей, их коллега, девушка с вечно взъерошенными волосами и ямочками на щеках, протирала столы, подметала пол и до полавливала посуду — её в этот день набралось неприлично много. А Ликс мыл полы и чистил окна, двери и зеркала — всё, что могло оставить отпечатки пальцев и нежелательные разводы.

Справились они быстро — за сорок минут вместо положенного часа. Сказывался опыт: они работали вместе так долго, что каждый знал своего напарника, предугадывал его движения, не мешал, не путался под ногами.

Когда всё было готово, они сели за центральный столик — у окна, выходящего на ночную улицу — и принялись обсуждать прошедший день.

— Джей, я тебя сегодня в зале почти не видел, — Хан отпил из стакана холодный кофе — свой любимый рецепт, который он никому не раскрывал — блаженно прикрыл глаза и стал ждать ответа. — Ты где пропадала всё это время? Пряталась от клиентов? Или сбегала на свидания?

— Ну, как сказать... — Джей вздохнула, отставила в сторону пустую чашку и начала рассказывать, нервно теребя край фартука. — Сначала наш охранник, балда Сем, не мог разобраться с камерами видеонаблюдения. Какие-то настройки сбились, изображение перестало записываться. Он попросил меня помочь настроить. Я два часа ему объясняла, что к чему, показывала, перезагружала систему — и всё без толку.

Она откинулась на спинку стула и закатила глаза.

— В итоге пришлось вызывать специалиста из компании, которая эти камеры устанавливала. Сем обиделся, сказал, что я в нём сомневаюсь. Но ты же знаешь — безопасность прежде всего.

— А потом? — подал голос Ликс, отрываясь от протирки последнего бокала.

— А потом попросили помочь на кухне. — Голос Джей изменился — в нём появилась злоба, глухая, давно копившаяся обида. — Шеф-повар сказал, что у них не хватает рук, и спросил, не могу ли я нарезать овощи. Я, дура, согласилась. И в итоге простояла у разделочной доски три часа! Три часа, Карл! А я официантка, чёрт возьми!

Она стукнула кулаком по столу — легонько, но выразительно.

— Я не жалуюсь, честно. Я понимаю, что бывают сложные дни, что всем тяжело. Но иногда... иногда мне просто хочется провалиться сквозь землю. За всю эту额外ную работу мне не платят. Я получаю столько же, сколько и в любой другой день, хотя делаю в два раза больше.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и закончила тише:

— И обидно не из-за денег. Честное слово, не из-за денег. Мне обидно, что никто не ценит мой труд. Что моё «да» воспринимают как должное. Что никто не скажет спасибо, не похвалит, не заметит. Просто используют и забывают.

— Джей, — Хан отставил стакан, наклонился вперёд и посмотрел ей прямо в глаза. — Не расстраивайся так. Ты же знаешь — если поговорить с господином Хином, он тебя поймёт. Он всегда понимает. Он справедливый, он всё наладит.

— Знаю, — Джей вздохнула и отвела взгляд. — Он бы исправил, я уверена. Но мне самой неудобно поднимать эту тему. Он и так нам много помогает — зарплату всегда вовремя, бонусы к праздникам, подарки на дни рождения. И всегда так добр к нам... по-настоящему, не для галочки.

Она сама не заметила, как расплылась в широкой, мечтательной улыбке при воспоминании о боссе.

Это не ускользнуло от внимания Джисона.

Он слегка усмехнулся, прищурился и принялся изучать её лицо, следя за мимикой, за тем, как меняется выражение глаз, как она кусает губы, как поправляет волосы. Ему хватило этого — нескольких секунд, пары мелких деталей — чтобы понять: это не случайность. Это не просто симпатия. Это нечто большее.

— Говоришь, очень добрый, наш господин Хин? — произнёс он с лёгкой, почти невинной улыбкой.

— Да, — Джей кивнула, не замечая подвоха. — И ещё безумно красивый! Особенно когда улыбается — у него ямочка на одной щеке, только на одной, это так мило... Она появляется, когда он чему-то искренне радуется. А в последнее время он улыбается часто, я заметила.

Она вздохнула — глубоко, почти театрально — и продолжила:

— Он всегда приходит рано утром, первый. Проверяет, всё ли в порядке, всё ли готово к открытию. Потом просит меня приготовить кофе — всегда один и тот же: двойной эспрессо с молоком, без сахара. Я запомнила.

— А когда забирает кофе, всегда улыбается. Вот так, — она изобразила улыбку босса — широкую, тёплую, с ямочкой на щеке, — и её глаза засияли. — И говорит: «Спасибо, милая Джей, твой кофе ещё никто не превзошёл».

Она замолчала на секунду и закончила почти шёпотом:

— И подмигивает. Вот так, — она подмигнула сама себе, и на её лице снова расплылась та же мечтательная, блаженная улыбка. — Просто подмигивает — и всё. А у меня сердце выпрыгивает.

— Наконец-то призналась! — Хан хлопнул ладонью по столу, и Джей вздрогнула. — Я с самого начала знал, с самого первого дня, как ты начала здесь работать. Я знал, что ты по уши влюблена. И не просто влюблена, а влюблена по-настоящему.

— Что? Нет, конечно! — Джей поперхнулась водой, закашлялась, нервно сглотнула и замахала руками. — Ничего